Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен

— Убирайтесь, — сказала Марья.

Голос прозвучал тише, чем должен был.

Она сжала кулаки.

— Я сказала: убирайтесь.

Голоса не исчезли. Наоборот, стали мягче.

— Не сердись.

— Мы же заботимся.

— Ты потом поймёшь.

— Счастье не всегда спрашивает.

На лавке у стола сидела женщина в красивом платье. С заплетённой косой. Руки сложены на коленях. Лицо спокойное, удобное, почти неживое. Это была Марья. Только без искры в глазах, без раздражения, без смешка, без готовности ударить словом туда, где больнее. Она улыбалась так, как положено. И не смотрела прямо.

Настоящая Марья почувствовала, как ярость поднимается в ней горячей волной. Она шагнула к этой тихой копии, но стены избы придвинулись ближе. Чем сильнее Марья злилась, тем ниже становился потолок. Чем громче хотела кричать, тем плотнее белые занавески закрывали окна.

— Это не я, — сказала она.

— Знаю, — отозвался Велеслав.

Он стоял рядом. Не у двери, не перед ней, не заслоняя. Просто рядом, как в избушке ночью. Его присутствие не ломало сон и не спасало её силой. Он помнил правило.

Марья сжала зубы.

— Я знаю, что не я.

Но страшно было не это. Страшно было другое: если долго запирать её словами, если день за днём решать за неё и называть это заботой, если подменять любовь удобством, а волю — благодарностью, то однажды такая Марья могла бы появиться. Не сразу. Не с боем. Тихо. Как занавески на окнах.

Она перестала кричать.

Дом вокруг не исчез. Голоса остались. Тихая Марья за столом подняла глаза.

Настоящая Марья подошла к двери без ручки и положила ладонь на дерево.

— Я не вещь, — сказала она спокойно. — Не долг. Не чья-то награда. Я сама решаю.

На двери появилась ручка.

Дерево дрогнуло, голоса за стенами рассыпались, белые занавески почернели по краям и исчезли. Марья взялась за ручку и открыла дверь.

За дверью был лес.

Не тот, к которому она привыкла. Этот лес был без конца и без края. Деревья поднимались в темноту так высоко, что вершины терялись в тумане. Корни двигались под землёй, тропы появлялись и исчезали, а вдалеке, почти у самого горизонта, горели огни деревни. Лес медленно полз к ним, гасил один огонёк за другим.

Велеслав рядом стал напряжённее.

— Твой сон? — спросила Марья.

Он не ответил.

Впереди стоял другой Велеслав — молодой, яростный, ещё не такой неподвижный, как сейчас. На его лице не было привычного спокойствия. Он стоял у границы, за которой люди жались друг к другу, а позади двигалась древняя чаща. Люди просили защиты. Лес требовал своего. Между ними был он.

Марья увидела обрывками: старый союз, заключённый когда-то не с ней и не при ней; женщину, которой молодой Велеслав доверил часть лесной силы; открытую тропу, по которой из глубинной чащи вышло не спасение, а голод; деревню, где пропали люди; крики; корни, вцепившиеся в землю у порогов; Велеслава, который закрыл границу ценой того, что с тех пор больше никого не подпускал достаточно близко.

Корневой шёпот прошёл между деревьями.

— Один держит крепче. Один не предаст. Один не болит.

Марья хотела сказать, что это ложь. Уже открыла рот. Но остановилась. Это был его страх. Не её спор. Не её место бить по нему словами.

Велеслав долго молчал. Очень долго. Тропы вокруг исчезали, деревья приближались, огни деревни гасли один за другим.

Потом он сказал:

— Один держит дольше. Но не всегда крепче.

Лес дрогнул.

Не исчез. Не стал добрым. Но между деревьями появилась узкая тропа. Марья пошла по ней первой, потом заметила это и остановилась. Велеслав шагнул рядом. Нить между ними во сне вспыхнула почти белым светом.

И тогда сон сломался.

Голоса из Марьиной избы смешались с шёпотом леса. Белые занавески повисли между деревьями, корни поползли по полу несуществующего дома. Корневище попыталось сделать из их правды оружие. Перед Марьей возник Велеслав с холодными глазами и чужим голосом:

— Так надо. Ради леса.

Она замерла.

Слишком правдоподобно. Слишком близко к тому, чего она боялась. Мужчина, который скажет, что знает лучше. Долг, которым прикроют её клетку. Спокойная рука, закрывающая дверь.

Настоящий Велеслав оказался рядом.

— Я этого не говорил.

Марья вдохнула.

— Знаю. Но звучало правдоподобно, и это бесит.

Перед Велеславом возникла другая Марья — смеющаяся, резкая, бросающая рябину в лесные печати, ломающая границы, называющая долг цепью и оставляющая за собой открытые двери. Корневище шептало ему, что человек снова войдёт в лес и возьмёт больше, чем обещал.

Настоящая Марья шагнула вперёд.

— Я ругаю твой долг, когда им бьют по голове, — сказала она. — Но я не хочу, чтобы твой лес сдох.

Велеслав посмотрел на неё. Даже во сне он умудрился выглядеть так, будто слово «сдох» причинило древнему лесу стилистическую боль.

— Очень точно, но грубо.

— Я сейчас не за красоту борюсь.

Сон задрожал сильнее. Корневище теряло хватку там, где ложь называли ложью. Марья почувствовала это и впервые не стала прятаться за шуткой.

— Я боюсь потерять себя, — сказала она. — Не умереть, не остаться одной, не прослыть странной. Себя. Проснуться и понять, что меня больше нет, потому что все вокруг слишком заботливо решили, какой мне быть.

Велеслав ответил не сразу. За его спиной двигался лес, но он больше не отступал.

— Я боюсь впустить кого-то и снова потерять границу, — сказал он. — Не власть. Не покой. Границу. То, что держит живых по обе стороны.

Нить вспыхнула белым.

Не зелёным. Не красным. Не брачным и не лесным. Свет был почти прозрачный, как правда, которую невозможно сделать удобной. Корни вокруг них дрогнули, разжались, и мир снова провалился — теперь вверх.

Марья очнулась у Чёрной заводи.

Воздух был холодным. Ночь уже легла на воду, мельничное колесо стояло тихо, а старые корни больше не держали её запястья. Рядом сидел Велеслав. Он выглядел так, будто только что вернулся не из сна, а из места, где хранятся все невысказанные слова за долгие годы.

Клава рыдала в ряску.

— Это было так трогательно! — всхлипывала она. — Наверное. Я ничего не видела, но чувствовала, что надо плакать!

— Ты угадала только с плакать, — хрипло сказала Марья.

Яга стояла у корней, мрачная и внимательная. Фрол держался в воде молча, даже Меланья не пыталась