Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен

— Это плохо?

— Для тебя — хуже.

Он опустил голову.

— Я правда думал, что помогаю.

— Знаю.

— Хотел, чтобы у тебя кто-то был. Домовые долго живут, а всё равно не навсегда возле одного дома. Думал, останешься одна, будешь всё сама, всё на себе. А ты такая... с характером. Хорошие люди тебя боятся, плохих ты сама гонишь, вот я и подумал...

— Ты подумал за меня, — тихо сказала Марья.

Тихон замолчал.

Она повернулась к нему. Злость была всё ещё жива, но теперь в ней не было желания ударить первым словом. Только усталость и боль.

— Одиночество не лечится тем, что человека отдают кому-то без спроса. Забота должна стоять рядом, а не толкать в спину.

Тихон теребил край жилета.

— Значит, если хочу помочь, надо спрашивать?

— Для начала — да. Потом ещё слушать ответ.

— А если ответ неправильный?

Марья посмотрела на него.

— Тихон.

— Всё, понял. Ответ хозяйский, домовой молчит и метёт пол.

— Уже лучше.

Он осторожно поднял глаза.

— А мысленно Велеслава не любить можно? В профилактических целях.

Марья впервые за вечер почти улыбнулась.

— Мысленно можно. Но без ниток, сапог, свах и судьбы в мешке.

— Это сложно, но я попробую.

— Вот теперь помогаешь.

Она собрала обереги и вышла во двор. Велеслав стоял у крыльца и не входил. Просто ждал. Не как хозяин бора, который привык, что перед ним расступается лес. А как мужчина у чужого порога.

Марья заметила.

— Порог не кусается. Обычно это моя работа.

— Это твой дом, — сказал он. — Я войду, если разрешишь.

Она посмотрела на него дольше, чем собиралась. Нить между ними была почти прозрачной. Её можно было снять совсем скоро. И именно поэтому пауза вдруг стала слишком заметной.

— Входи, — сказала Марья. — Только не стой посреди избы с лицом древнего приговора. Тихон и так переживает.

— Я не переживаю, — возмутился домовой изнутри. — Я внутренне гибну.

Велеслав вошёл, чуть пригнувшись под низкой притолокой. Марья взяла со стола последний моток красной нити, и они оказались рядом в её доме. Не в избушке испытания, не у Яги, не на тропе обряда. В её доме. От этого стало странно тише.

— Агафья думает, что я не спас Оленку, — сказал Велеслав.

— А ты думаешь, что не спас.

— Я не смог.

— Это не всегда одно и то же.

Он молчал.

Марья завязала узел на обереге, не глядя на него.

— Вина не всегда означает, что можно было иначе. Иногда вина — это боль, которая не нашла куда деться. А если её долго кормить, она начинает есть всех вокруг.

Велеслав посмотрел на неё так, будто эти слова были не утешением, а чем-то более трудным — разрешением не превращать собственную боль в закон для всех.

— Ты боишься идти к дубу? — спросил он.

Марья фыркнула.

— Да. Но если кому-нибудь скажешь, я стану отрицать с такой силой, что даже дом испытания поверит.

— Я никому не скажу.

— И правильно. У тебя всё равно лицо не умеет хранить такие новости. Сразу станет ещё мрачнее.

Он опустил взгляд на нить.

— Скоро снимем, — сказала Марья.

— Да.

Слово было простым. Коротким. Именно таким, каким надо отвечать на очевидное. Но пауза после него получилась слишком длинной.

Тихон из-за печи осторожно кашлянул.

— Я всё ещё мысленно его не люблю.

— Мысленно и молча, — сказала Марья.

— Молчу.

Во дворе Клава уже успела собрать странный отряд. Она называла это «отрядом против свадьбы, но с эстетикой», хотя Марья сразу запретила слово «свадьба» в любом виде. Рядом стояли Фрол, пришедший проверить, не лезет ли Корневище к воде, Меланья с видом обиженного вдохновения, несколько мужиков с вилами, Ульяна с мешком соли и Параска, которая заявила, что если беда пришла в деревню, то уйдёт она только после её комментария.

— Правила, — сказала Марья, выходя на крыльцо. — Никто не геройствует. Клава ничего не украшает. Меланья не поёт. Параска не сватает. Тихон не решает судьбы. Фрол не топит свидетелей.

Все одновременно обиделись, каждый на своё.

— Значит, правила точные, — подвела итог Марья.

Клава подняла руку.

— А если украшение тактическое?

— Особенно нет.

Из леса донёсся низкий гул. Не гром, не ветер, не звериный рёв. Земля под ногами едва заметно дрогнула, и у края деревни на миг поднялись тени корней, тонкие, длинные, будто пальцы искали дорогу.

Велеслав повернулся к бору.

— Агафья начала.

На поляне старого дуба Агафья стояла одна.

Дуб возвышался над ней огромный, древний, с корой, иссечённой временем, и дуплом, похожим на закрытый рот. Его корни уходили глубоко под землю, выпирали наружу, обнимали камни первого союза и теперь медленно шевелились, просыпаясь от слов, которые женщина шептала в темноту.

Агафья разложила всё, что принесла: детскую рубашку, крошки каравая, волос Марьи, кусочек нити, рябиновую ветку и старую свечу. Руки у неё дрожали, но движения были точными. Слишком долго она готовилась к этому, слишком много лет ждала момента, когда боль наконец получит смысл.

— Я знаю, что делаю, — прошептала она.

Из-под корней ответил голос. Тонкий, детский, родной.

— Мама.

Агафья закрыла глаза. По лицу потекли слёзы.

— Оленка.

— Мама, я здесь. Мне холодно.

— Потерпи, моя хорошая. Я уже близко.

Корни поднялись выше. Они складывались вокруг старого дуба в круг, похожий на свадебный, но в нём не было ни смеха, ни лент, ни человеческой суеты. Только земля, древняя сила и обман, который пах надеждой.

Агафья положила детскую рубашку на камень и зажгла свечу.

— Пусть та, кого забрал лес, вернётся через ту, кого лес выбрал.

Дуб ответил низким треском.

Марья и Велеслав шли к старому дубу впереди странного отряда. Лес больше не играл. Ни одной сороки, ни одного свадебного лепестка, ни одного нелепого цветочка в форме сердечка. Только тишина, корни под ногами и ощущение, что каждый шаг слышит что-то огромное.

— Знаешь, — тихо сказала Марья, — я почти скучаю по тому моменту, когда лес просто пытался меня женить.

Клава шла позади и прижимала к груди бесполезную гирлянду.

— Я тоже. Тогда хотя бы было понятно, куда вешать ленты.

— Если ты сейчас что-нибудь повесишь, я оставлю тебя на дубе до