Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен

Марья не посмотрела на него, но услышала. И это уже было важно.

Параска подняла руку, словно на деревенском сходе.

— И я скажу. Марья с самого начала не хотела. Мы сами развели шум. Ну, потому что… событие.

— Параска, — предупредила Марья.

— Молчу. Но подтверждаю.

Клава вскинула тетрадку.

— И фату она тоже не хотела. Очень выразительно не хотела. С угрозами.

Старый дуб треснул.

По кругу пробежала бело-зелёная вспышка. Брачный узор на земле начал распадаться. Корни, тянувшиеся к Марье, дёрнулись назад, будто их ударили солью. Крошки каравая почернели, красная нить вспыхнула мягким светом, а тонкая брачная связь между Марьей и Велеславом вдруг стала видимой полностью.

Она висела между их запястьями последней светлой травинкой.

Марья посмотрела на неё.

Странно. Она ждала боли. Рывка. Последнего сопротивления обряда. Но нить просто истончалась, как туман на солнце. Отпускала.

Не отбирала. Не тянула. Не требовала.

Красная нитка, которую Марья когда-то намотала поверх чужой связи, вспыхнула тёплым светом. Брачная нить дрогнула, стала почти белой и разорвалась.

Тихо.

Так тихо, что Марья услышала собственное дыхание.

Её рука стала свободной.

Не почти. Не временно. Не «пока обряд позволяет». Свободной.

Она подняла запястье. На коже остался слабый след, тонкий, как память от травы. Всё. Никакого рывка, никакого зелёного поводка, никакого чужого решения.

Велеслав тоже смотрел на свою руку.

Марья первой отвела взгляд. Так было безопаснее.

— Всё, — сказала она. — Теперь я официально не твоя невеста.

Он ответил спокойно, и в этом спокойствии не было холода:

— Ты никогда не была моей.

Слова оказались правильными. До странности правильными. Не обидными, не пустыми, не отталкивающими. Они возвращали ей то, за что она дралась с самого утра у печи, с Тихоном, с бабками, с лесом, с обрядом и с самой собой.

Клава всхлипнула.

— Такая красивая отмена свадьбы…

— Клава.

Кикимора спрятала лицо в гирлянду.

— Молчу. Но внутри украшаю.

Радость продлилась недолго.

Под старым дубом раздался глубокий треск.

Земля вспучилась. Корни поднялись резко, уже не как свидетели обряда, а как голодные руки. Дупло в стволе раскрылось шире, будто рот, и из него потянуло холодом сырой земли, старой воды и гнили. Ложная Оленка перестала быть девочкой. Её лицо расплылось, глаза стали тёмными провалами, голос зазвучал многими голосами сразу.

Агафья вскрикнула.

— Оленка!

Марья успела схватить её за плечи, не давая броситься в круг.

— Это не она!

— Именем звали, — произнесла фигура. — Дверь открывали. Волю крали. Боль кормили. Теперь пустите корень.

Агафья обмякла в руках Марьи. Впервые на её лице не осталось веры. Только ужас.

— Нет, — прошептала она. — Нет, я же… мне обещали…

— Тебе солгали, — сказала Марья. И впервые в голосе её не было колкости. — Как ты солгала мне.

Велеслав встал перед дубом. Воздух вокруг него потемнел, ветви леса склонились, будто признавая хозяина. Но в этот раз он был не один. Марья отпустила Агафью Тихону и шагнула рядом с Велеславом.

Он заметил.

— Нити больше нет, — сказал он тихо.

— Я заметила.

— Ты свободна уйти.

Марья посмотрела на корни, которые уже тянулись к краю поляны, в сторону Заречья. Посмотрела на Параску, впервые потерявшую дар командовать. На Тихона, державшего Агафью и дрожащего всем телом. На Клаву, которая сжала гирлянду как щит. На лес, который больше не шутил.

— Не смотри так, — сказала она. — Я не к тебе привязана. Я просто не люблю, когда из земли лезут чужие планы.

На краю поляны появилась Яга.

Она пришла без шума, но все почувствовали её сразу. Седая коса лежала на плече, костяные бусы тихо стучали, лицо было мрачным и злым.

— Брачный обряд сломан, — сказала она. — Хорошо. Теперь началось настоящее.

— Можно было предупредить радостнее, — бросила Марья.

— Радоваться будешь, если выживем.

Корни рванулись к деревне.

Велеслав поднял руку, и перед ними поднялась лесная печать. Корни ударили в неё, земля под ногами вздрогнула. Марья почувствовала, как сила удара прошла через воздух, как старый дуб тянет из глубины всё, что годами спало под корнями.

— Его нельзя закрыть старым законом, — сказала Яга. — Старый закон он уже сожрал. Нужен новый союз.

Марья резко повернулась.

— Какой ещё союз?

Яга посмотрела на неё так, будто ответ был очевиден и совершенно не понравится.

— Добровольный.

Тишина между Марьей и Велеславом стала плотной.

Свобода только что вернулась к ней в руку, и теперь Марья должна была решить, готова ли сама протянуть её обратно.

Глава 11. Союз по своей воле

Свобода вернулась к Марье не громом и не вспышкой, а тишиной.

Тонкая брачная нить, которая ещё недавно тянула её к Велеславу, к лесному кругу, к чужим решениям и чужим словам, рассыпалась светлой пылью. На запястье остался только бледный след, будто кожу слегка коснулась молодая трава. Марья подняла руку, сжала пальцы, разжала и несколько мгновений просто смотрела на собственную ладонь.

Никто не тянул.

Никто не звал.

Никто не решал за неё.

Это оказалось таким непривычным, что внутри на миг стало пусто. Не страшно, не радостно, а именно пусто: место, где последние дни жила зелёная связь, вдруг освободилось, и Марья не сразу поняла, чем его заполнить.

Велеслав тоже смотрел на свою руку. На его запястье след от нити почти исчез, но лицо оставалось напряжённым. Связь была снята. Поддельный обряд рухнул. Марья официально больше не была ничьей невестой, и по всем справедливым законам мира на этом следовало бы поставить точку, разогнать всех по домам, выдать Клаве запрет на любые украшения сроком лет на сто и заставить Тихона собственноручно развязать все красные нитки в избе.

Но под старым дубом что-то треснуло.

Низко, глубоко, так, будто земля под ногами вспомнила, что умеет открываться.

Корни дуба поднялись выше. Те, что ещё недавно образовывали брачный круг, теперь расползались в стороны, толстели, темнели и тянулись уже не к Марьиной руке, а к лесу, к дороге, к стороне Заречья. Чёрное дупло на стволе раскрывалось шире, становясь похожим на рот, в котором не было ни зубов, ни языка, только холодная сырость глубокой земли.

Ложная Оленка, ещё недавно маленькая и жалобная, дёрнулась, как тряпичная