Белокурый: Права наследства - Илона Якимова

Разгоняя зевак плетьми и сбив с ног торговку яблоками и хромого мальчишку, по улице, грохоча копытами, пронеслась кавалькада всадников на низкорослых, быстрых лошадках приграничников. Возглавлял отряд мужчина лет сорока, верхом на крупном гнедом, одетый богато, но без нарочитой роскоши. Внешне лорд не отличался изяществом, но в нем была звериная притягательность вожака, самца, первого в поле воина. Длинное, крупно вырубленное, холеное лицо, ухоженная борода, прячущая чувственный рот, на почти безбровом лице — широко расставленные глаза с тяжелыми, выпуклыми веками без ресниц, с очень цепким, проницательным, темным взглядом… На древках пик и джеддартов трепетали длинные язычки вымпелов, на штандарте — три звезды и пылающее сердце Брюса . Jamais arriere — никогда позади! — прочел Патрик. Промчались в одно мгновение, оставив по себе только растоптанную корзину яблок посреди Королевской мили и брызги грязи на плаще.

— Дугласы… — процедил Брихин.

Он произнес это вообще без эмоций. По лицу его не было заметно, о чем задумался епископ, но Патрик как-то внутренне подобрался от этих слов.

— И как мне держаться с королем, дядя?

— Как держишься обычно, без лишнего подобострастия. И хвали почаще вслух и за глаза, даже за мелочи, которые ты не отметил бы ни у слуги, ни у друга… — Брихин внимательно глянул на племянника. — Это, кстати, называется — лесть.

Патрик кивнул:

— Примерно так нищие кланяются мне вслед: вот красивый малый…

— И понятливый, — похвалил епископ. — Именно!

Двор был великолепен… да что там великолепен, когда не хватало слов описать! Третий граф Босуэлл, ошеломленный, оглушенный, слегка растерянный, сопровождаемый дядей, изо всех сил старался казаться невозмутимым. Но отсюда, с Эдинбургской скалы, сама королева Маргарита в Стерлинге в сравнении выглядела пребывающей как в монастыре, хотя ее ближних отнюдь не упрекнешь в скромности. Ведь здесь, у короля Джеймса V и регента… глаз ломило от яркости — изразцовых полов, стенных шпалер от пола до потолка, от тканей, пахнущих временем, дымом, самой судьбой, от желто-красных ливрей службы короля и синих дублетов кинсменов Ангуса. В уши бросались тягучий говор долин и гортанность горцев, и тот постоянный рокот заполненного до отказа большого помещения, который напоминает ворчание медведя, потревоженного в берлоге. В ноздри бил запах жилья, жаровни, множества тел, ароматических масел, косметических притираний и благовоний дам. Женщины тут были невероятны. Эти подведенные глаза, руки, губы, груди, почти покидающие корсаж платья, эти пышные юбки и подолы их, ползущие с тихим шорохом по плитам пола, с шорохом, разрушающим последнее самообладание Патрика Хепберна настолько, что он усилием воли сосредоточился на платьях придворных, лишь бы не думать об их содержимом. Некоторые дамы носили трены еще по моде двадцатилетней давности, но самые роскошно одетые, видно, сверялись с французскими новшествами. Патрик, с одной стороны, оценил вкус Брихина, одевшего его и в Сент-Эндрюсе лучше многих, с другой, сразу же жгуче почувствовал себя деревенщиной в приемном покое короля — покрой и отделка плащей, колетов, дублетов немного отличались, но в этом «немного» была бездна, отделявшая его, только прибывшего, от искушенных, местных.

— Да, — отвечал сзади Брихин вполголоса, словно услыхав его мысль, — раскошелиться еще придется не раз.

Но сами люди, не их костюмы, представляли также зрелище любопытное. Шотландский двор тогда большей частью был двор малолеток, и составляли его кузены всех мастей, которые выгуливали опекаемых ими наследников именитых состояний — все от десяти до пятнадцати лет. Тридцати- и сорокалетние меж них — везунчики, уцелевшие в бойне, и их не так уж и много. Дугласы — о, этих, увы, в избытке. Кемпбеллы… при дворе иногда появляется Джон Ковдор, но с момента мятежа Леннокса его родича Колина Кмпбелла Аргайла, умницы и хитреца, в Эдинбурге не видали. Гамильтоны, их тьма — Брихин показал среди них племяннику не по годам легендарного Финнарта. Хоум после казни двоих старших братьев в регентство Олбани сидит дома тихохонько. Йестерский Хей, дядя Рональда, женат на сестре Ангуса. Джон Максвелл, отчим Патрика, несмотря на свои должности постельничего и капитана королевской охраны, при дворе бывает редко, в самых крайних случаях засылая в столицу за новостями жену. Из стариков, которым уж больше полувека — зануда Огилви и хворающий Арран. Кого не свалили сассенахи в тринадцатом году, тех достали свои, вот как Сазерленд — пал в кровной вражде, оставил после себя сосунка в колыбели. Но повсюду — большей частью цветы Флоддена, иногда и посмертыши своих отцов, каждая рыцарская семья, вплоть до самых знатных, утратила на том поле мужчин в самом расцвете сил, кое-где легли и по два поколения, как у Хепбернов, и так титулы, деньги, земли оказались в руках слабых отпрысков могучих дерев. В прежние времена опекуном сирот и их богатств выступил бы сам король, теперь же распределением опекунства над наследниками распоряжался именно регент, Арчибальд Дуглас, граф Ангус. И в том человеке, что занимал сейчас место возле трона по правую руку короля, Патрик Хепберн мгновенно узнал надменного всадника с Королевской мили. Но волны и волны людского моря, наполнявшие холл Эдинбургского замка, разделяли их — прежде, чем они встретились, и волны эти таили как жемчуга, так и чудовищ.

И Патрик Хепберн нырнул в эти воды, даже не задержав дыхания, вполне обученный дядей плавать не только в Северном море.

38

Однако первый риф, о который запнулось их мерное продвижение к тронному креслу короля, там, впереди, под багровым бархатным балдахином, оказался женщиной.

Леди и епископ при входе в холл соприкоснулись полами платья как бы случайно, обожглись друг о друга, еще не обменявшись приветствием, когда же глаза их встретились, то не высекли из противника даже искры тепла. В них было нечто неуловимо общее, хотя никто их с первого взгляда не признал бы за родственников — леди была брюнетка, рослая, темноглазая. Епископ заговорил первым:

— Джоанна…

— Джон…

— Как поживаешь?

Возмутительнейший вопрос, если не виделись последние пятнадцать лет.

— Знаешь ли, Джон, что ты больше всех прочих похож сейчас на нашего отца?

— Тебе не удастся оскорбить меня, сестренка, я примирился с тем, что лорд-адмирал — мой отец. Господь учит нас смирению.

Они разошлись, как две галеры, готовые к бою, по недоразумению миновавшие абордаж.

— Фурия, — выразился ей вслед праведный человек. — Ведьма. Надменная сучка.

— Дядя!