Белокурый: Права наследства - Илона Якимова

— А-а-а… кормилица нашептала, — отвечал граф небрежно. — А что, всё верно? Я-то никогда особо не верил этим россказням.

— Ну, у тебя и память… в общих чертах, да, верно. Мэри-Мардж тяжело носила дитя, и известия с Флоддена, конечно, были ей нож острый. Она — младшая из двух моих сестер… мы были похожи…. единственные из потомков лорда-адмирала, — Брихин улыбнулся своему прошлому, и Патрик с удивлением увидел, что у дяди-то, оказывается, есть в оружейном арсенале и нежная улыбка, и человеческое выражение лица. — Нет улик, что Ангус хотел от нее избавиться, но, судя по тому, как он повел себя сейчас…. кто знает. Ты заставил меня засомневаться. Ну, что, вас можно поздравить, граф — похоже, вы нарвались на вражду с Дугласами. Недурное начало придворного пути.

— По-моему, это Дуглас нарвался на вражду с нами. В частности, с вами, дядя… но зато королю я понравился.

— С чего ты взял? Он сам сказал тебе? Если верно то, что поговаривают про Джеймса, так он соврет — недорого возьмет. Кроме того, королю понравился не ты… королю понравилось то, что ты не понравился Дугласу. Я бы предпочел, чтоб было наоборот, но уж теперь-то что… дело сделано.

Подумать только, это всё произошло из-за старой тряпки. Кровь кентавра легла судьбой на плечи третьего Босуэлла. Носи Патрик в тот день иные цвета, не вбей он себе в голову идею показаться в дедовом плаще, первый шаг при дворе мог быть совсем иным. Да и весь дальнейший путь его тоже…

Железный Джон молчал и остаток дороги до Босуэлл-корта. Он не был ни зол, ни опечален, ни впечатлен угрозами Ангуса — реакция регента была именно такой, как можно было ожидать, и мозг епископа лихорадочно работал в поисках бреши в стене.

— Ты не заметил главного, — спешиваясь, бросая поводья коня в руки грума уже на подворье, сказал Джон племяннику. — Враг у нас теперь не один. Пока ты увлекательно проводил время, сочувствуя королю в его печалях, мог бы и оглядеться за чаркой рейнского… но пренебрег? Вот! А между тем, при дворе их сейчас пять, Дугласов, не считая мелкой швали, кинсменов, теннантов и слуг двора короля…. Сам Ангус, его братья, Уильям, аббат Холируда и хранитель Большой печати, а также Джордж Питтендрейк — обаятельный тюремщик короля. Дядя Ангуса, провост Эдинбурга, Килспинди «Серая сталь», держит в руках также и казну королевства. И еще эта Дженет Глэмис… ты во вражде с одним — значит, во вражде со всеми, помни.

— И как же вы тут полагаете выступить, дядя?

— Как будем валить? По одному.

42

Шотландия, Эдинбург, Хай-стрит, апрель 1528

Три белые звезды на синем поле, коронованное сердце Брюса.

Реял штандарт над подворьем Дугласов на Хай-стрит, над крыльцом дома лорда-провоста, оповещая, что ныне и сам регент оказал честь своему дяде, прибыв отобедать. Обед давно закончен, и теперь разговор созревает во чреве слабо освещенного холла, словно зародыш василиска в яйце.

Их было пятеро, но в одном мужчине ошибся Джон Брихин, перечисляя племяннику врагов — ибо то была женщина. Две леди расположились в креслах, отделенных ширмой от огня, и, сидя на подушке у подола одной из них, маленький мальчик — лет шести — играл материнским веером, выпрашивал ароматницу с ее пояса. Трое лордов были здесь — двое братьев Дуглас, кроме хозяина дома, их дяди.

— Дождались.

Это с отвращением выговорил самый молодой из мужчин, деливших между собой тепло камина, совсем недавно по женитьбе получивший титул — сэр Питтендрейк. Джордж Дуглас, младший брат регента графа Ангуса, с виду был милейшим из кавалеров: округлые щечки, короткие щегольские усики, широко расставленные темные глаза, теплая улыбка, мягкие манеры. Между тем, слухи ходили, что из троих братьев Дугласов именно Питтендрейк — не только самый хитроумный, но и самый жестокий, славящийся особой жестокостью человека утонченного.

— Удавить этого сосунка надо было еще в колыбели, — молвил Килспинди. «Серая сталь» — о да, и сталь эта, кроме манер, была и в глазах его, и в голосе, столь непреклонная и холодная, что, касаясь, остужала все живое. Но в нем также было и странное обаяние, присущее всем Дугласам — горячей крови под ледяной коркой. — Да и сейчас… хлопот меньше будет, Арчи.

— Зачем? — пожал плечами в ответ граф Ангус. — А за Хермитейдж я потом с кем стану тягаться? С Болтоном? С Ролландстоном? Там двое взрослых быков в наследниках, но мальчишка будет куда податливей, когда запутается, как следует.

— Ах, вот ты о чем думаешь…

— О чем еще я могу, по-твоему, думать теперь.

Ангус — жар стяжания, присвоения, довольства властью. Ось мира ломалась, когда воле его бывало оказано сопротивление, не иначе. Леди Глэмис смотрела на брата тем мягким, чуть кошачьим взором, который умело скрывал легкое пренебрежение красивой женщины к сильному, но суетному мужчине:

— Бог ты мой, ему же… шестнадцать, да? Совсем дитя.

— Дженет, ты плохо разглядела, дитя достаточно зрелое, чтоб доставить нам немало хлопот. Да и не он беспокоит меня, а его дядя…

— Молодой епископ? — леди Глэмис отняла у сына ароматницу, вернула ее на пояс платья, поцеловала мальчика в макушку. — Довольно приятное лицо и манеры.

— Кроме лица и манер, у Джона Хепберна есть голова на плечах. Они месяц были в Стерлинге у Маргариты, прежде чем явиться сюда… с чем? Джон, сколько я помню, никогда не делал ни одного движения не к своей выгоде, в простоте. Из сыновей этого покойного скота, первого Босуэлла, он — худший. Он да еще, пожалуй, Болтон.

— Арчи, — молвил Серая сталь, — мы от них достаточно претерпели, от этого рода, верно. Но то было в иные дни. Теперь-то Дугласов не пошатнуть. Но твой страх может раскачать нас…

— Мой… что⁈ — регент взглянул на родственника так, что любой иной вжался бы в пол, но Серая сталь только сухо улыбнулся. — Ты, дядя, видел, что за тряпку он приволок на своих плечах⁈

— Так тряпка пугает тебя?

— Если б он содрал кожу своего деда с его трупа и явился в ней в Эдинбург, словно Геракл в львиной шкуре — это и тогда не выглядело бы столь красноречиво.

— Но тряпка не есть броня, — возразил Питтендрейк, — не есть