Белокурый: Права наследства - Илона Якимова

Все было так, и ровным счетом не так. Патрику казалось тогда, что Брихин лишен должного для всякого лорда почтения к верховной власти сюзерена — и граф списывал это на то, что власть духовная, к иерархии коей дядя причастен с малолетства, смотрит сверху вниз и на государей. Да, король был не такой… но чертовски обаятельный, впрочем. Стюарт, Йорк и Тюдор — которая кровь давала ему проницательность не по летам, смешанную с черной памятью на добро и зло? А король забавлялся приключениями Дивного графа при дворе — и тем, как откровенно смотрели на него иные дамы, и тем, как прочие люто его поносили. Начиная с двоюродной сестрицы, Джен Флеминг, о которой Джеймс Стюарт спросил его прямо:

— За что она тебя ненавидит? Ты сделал что-либо особенное, чтоб добиться такой благосклонности?

Неизвестно, что подразумевал под «благосклонностью» и «особенным» король, но Патрик не стал задумываться:

— Нет, мой государь.

— Значит, всего лишь родился, — сказал Джеймс, посмеиваясь, — Джен забавная, острая на язык, но порой утомляет… и, кажется, гордится внебрачным происхождением больше, чем я сам законным!

Вслед за королем было позволительно смеяться. Раз эта крыса сейчас смешна в глазах Джеймса, нет смысла обращать внимание на ее укусы. Да и как враждовать со вздорной женщиной? Только через ее мужа. Однако от этого предостерег Брихин.

— Флеминг — персона состоятельная и потому могучая. Человек он неглупый, и на поводу у своей жены не пойдет, в этом не сомневайся. Его положение при дворе стоит слишком дорого и сохраняется слишком долго, чтоб он мог позволить себе кровную вражду со всяким, с кем пожелает твоя кузина. Не стоит задирать его без нужды.

— Даже вот и жаль, дядя. Скучно мы живем при дворе.

Брихин окинул задумчивым взглядом племянника. Лучше сказать ему об этом прямо, хотя вопрос не вспоминался со времен «битвы епископов» в Сент-Эндрюсе:

— Но тебе придется привыкнуть… не к скуке. Из-за того, что тетка твоя Изабелла, мать Дженет, напоказ задрала подол перед покойным королем, говорят и говорить будут, пусть не тебе в лицо…

— О моей матери? И вы тоже?

— И я тоже — нет. Посмотри на себя — и на меня. Вспомни, как сложен Уилл Ролландстон, это ты еще Болтона не видел. В тебе есть порода, хоть ты и белокурый…

— Да вы ведь тоже — не брюнет.

— Так я тоже — Стюарт, хоть и в меньшей степени, чем ты, бабкина кровь, немало попортившая крови живой мне во времена оны. Довольно об этом.

Этим «довольно» он обычно затыкал Патрику рот на самом интересном месте, но интонация всякий раз была такова, что граф не осмеливался настаивать. Да и любое сомнение смывало нетерпеливое ожидание перемен, которым был напоен воздух столицы — и Патрик удивлялся, отчего не хмелит прочих та весна, как брала она за грудки его самого, и вела за собой, и тянула в грядущее. Дни и ночи — подле короля, в совете, в беседе, в охоте и танцах, в огромном холле Эдинбургского замка, по нескольку раз на дню одолевая скалу, исполняя мелкие поручения Его величества — дни и ночи в болтовне, смехе, флирте, сплетнях, ссорах среди своих, таких же, юнцов, ибо двор был юн, а пожилые либо разумно сидели по домам, вроде старого Аррана и Огилви, либо появлялись на день-другой, вроде Максвелла и Аргайла, не желая входить в свару с Ангусом. Молодой Босуэлл наскоро ел, мало спал, сиял синими очами, как никогда, как бывает только в юности, когда куска хлеба довольно для целого дня безумств. От усталости замертво не падал только благодаря железным жилам и заботе слуг. В сумерках задремывая в кресле над сборником латинских новелл для легкого чтения, что он видел напротив себя, сегодня, как каждый вечер? Картина эта не менялась, наполняя его покоем — дядя за рабочим столом кабинета выглядел почти монолитным изваянием. Потом образ начинал меркнуть, распадаться на части — от усталости, по мере того, как слипались ресницы, и вот — светлые глаза Брихина с огоньком свечи, отраженным в них, рука епископа, с шорохом откладывающая перо, щелчок крышки песочницы над исписанным листом, и голос его преподобия вторгался в сон Патрика Хепберна, не пробуждая, но отпечатываясь навек:

— Это большая игра. И ты — часть этой игры.

44

Шотландия, Эдинбург, Ситон-хаус, апрель 1528

Монашки подошли под благословение гуськом, после сухих губ, раз за разом прикладывающихся к его руке, вдруг ощутил Джон Хепберн свежесть юных уст также… подняв глаза, она встретилась с епископом взором — лет восемнадцати, не больше, и формы тела не портит даже рубище кларетинки — и вдруг зарделась от того, что мгновенно услыхала в его молчании, признав в нем мужчину… но тут дверь холла стукнула, отворяясь, хозяйка и сама намеревалась выйти в люди, уже одетая для визита — вечное черное платье вдовы, с треном по моде двадцатилетней давности, словно леди таскала на себе свое воплощенное прошлое:

— Прости, не могу предложить тебе сесть, Джон…

О да, если б могла, спустила бы собак, ясное дело, однако не отступил ни внешне, ни внутренне. В конце концов, они общей крови хотя бы наполовину, а это немало значит в умении давать сдачи. И без приглашения прошел к камину мимо сестры.

— Благодарю, Джоанна, я сяду сам, — отвечал Брихин, присаживаясь.

— В одном ты не изменился, братец, — молвила вдова Ситон, за ним следом возвращаясь в холл собственного дома, — хоть мы и не видались пятнадцать лет. В дьявольской твоей дерзости, которая всегда была кость в горле нашему покойному папеньке. Надеюсь, он в конце концов ею и поперхнулся.

Черная кельтская медведица, думал Джон Хепберн, удивительно, что внешне наиболее похожими друг на друга из всего выводка змеенышей оказались Джоанна Ситон и Патрик Болтон, хотя и выпали из разных утроб.

— Не мне об этом судить, Джоанна, — отвечал младший брат невозмутимо, — и поговорить я пришел не об этом.

— О чем же?

Леди Джоанна возвышалась над ним во весь свой немалый рост, и темная стать ее казалась особенно яркой в светлом апрельском дне, и епископ очень бы желал убрать это бельмо на глазу. К чему сразу и приступил.

— Пора закончить свару,