Белокурый: Права наследства - Илона Якимова

— Что у вас там вышло с Ангусом?

Хепберн бросил взгляд обратно, туда, где железный Джон с Ангусом еще разменивались репликами.

— У меня? Ровным счетом, ничего, сир. Но, кажется, граф Ангус меня с кем-то спутал… я, право, не разобрал.

— Ты регента берегись, приятель. Отчим мой — редкая дрянь, особенно, когда позавидует или разозлится. Тоскливо мне с ним, сил нет… он ведь держит меня почти что взаперти. Никуда меня не пускает, вечно его свора за мной по пятам. Разве что баб подкладывает и меняет регулярно…

Эта грубость из уст очень юного человека звучала вульгарной слабостью.

— А поговорить — и то не с кем… я вот по Хантли скучаю. Ты, кстати, чем-то мне его напоминаешь.

— Четвертью крови, сир. Джордж — мой кузен.

— Погоди-ка… а мать твоя ведь Стюарт? Так что и мы с тобой родственники? — королю внезапно приглянулась эта идея.

— До некоторой степени, — согласился Патрик. «И даже немного Плантагенет» — откуда ни возьмись, прозвучал в его голове голос леди Максвелл. — А по отцу моя прабабка, Ваше величество, та же, что у Гордона Хантли — сестра вашего прадеда, принцесса Анабелла Стюарт…

Странное впечатление на него производил король: смесь простодушия, наивности, злости, коварства и каприза. Но в хорошие минуты, вероятно, сюзерен мог привлекать сердца. Джеймс рассматривал кузена долго, внимательно, любовно изучая детали — старинный плащ, плечевую брошь с девизом и головой лошади, правильные черты лица, светлые кудри — так, словно молодой граф Босуэлл был неодушевленным предметом обстановки или диковинным породистым зверем. Отхлебнул из бокала, внезапным взмахом руки сгреб за чуб, потянул голову Патрика себя… и вынес вердикт:

— Ты мне нравишься, Хепберн.

— Да и вы мне тоже, Ваше величество, — без запинки отвечал кузен королю.

В общем, это была почти правда, а даже не та самая предложенная Брихином лесть. Джеймс не столько ему нравился, как вызывал желание защитить. Он был нелеп, уязвим и трогателен, и вдобавок, в плену — а что еще в юности нужно для верности государю? Вдобавок он ведь долгие четыре года в Сент-Эндрюсе думал, как поступил бы, выпади ему случай помочь королю… и вот этот день пришел.

Меланхоличный Джеймс Стюарт поперхнулся вином, закашлялся и захохотал.

— Вот же черт белокурый! Да ты еще и наглец! Я таких люблю, жаль, здесь их мало… ну, значит, у меня будет нескучное лето!

Король еще и сам не подозревал, до какой степени нескучное.

А вот Патрик по молодости очень ошибся, приняв нетрезвое королевское «ты мне нравишься» за знак искренней симпатии.

41

Золоченый помандер выкатился из руки, стукнул по тяжелой бархатной юбке платья, свисая на цепочке с пояса дамы… острые темные глаза, бледное лицо, прямой нос с горбинкой, но вот губы чуть узковаты — о, ее сравнивали с птицей в полете в эпоху юности, но теперь бы никто не осмелился на такое легкомыслие с той, кого называли леди Килспинди, «драгоценная наша леди-казначейша», цедил сквозь зубы надменный острословец Финнарт… Изабелла Хоппар, в замужестве Дуглас, очень внимательно наблюдала всю сцену, не двинувшись с места, потом спросила у племянницы:

— Скажи мне, Дженет, зачем он устроил свару?

— Ну, это же Арчибальд! — отвечала леди Глэмис с еле заметным оттенком раздражения.

Узкие зеленые глаза ее на мгновение задержались на брате, сцепившемся с Хепбернами.

Тут к дамам подошел муж леди Изабеллы, провост Эдинбурга и казначей короля лорд Килспинди, дядя регента. Имя он носил то же, что и племянник — Арчибальд — а потому юный король снабдил его прозвищем, не без иронии почерпнутым из рыцарского романа, ибо, сказать правду, ровно ничего рыцарского в этом Дугласе не было вовсе.

— Он боится, — заключил Килспинди «Серая сталь».

Дамы переглянулись.

А предмет их беседы, образец доблести, светоч могущества, милорд регент, протектор короля, граф Ангус все еще стоял, пылая в лице кровью гнева, посреди зала, глядя вслед дерзкому юнцу.

— Следи за племянником! — брезгливо буркнул Брихину регент, убирая дагу в ножны жестом крайней досады. — Не то долго не проживет, с таким-то поганым языком…

— Поздно, ваша светлость, — усмехнувшись, отвечал Джон, пропустив угрозу мимо ушей, — за ним уже не уследишь. А через год-другой сорвется в Лиддесдейл, так я вообще посмотрю на это с удовольствием. Там как раз мои достойные братья составят ему подходящую компанию.

Ангус пренебрег предсказанием, спросил, прищурясь:

— Кстати, какого черта вас сперва понесло в Стерлинг, преподобный?

— Ваша супруга — еще и наша государыня, граф, — отвечал Брихин, не моргнув и глазом.

— Ты же всегда был умным парнем, Джон, — зло усмехнулся Арчибальд, — даже когда был ростом не выше холки галлоуэя… так что должен понимать: друзья моей жены — мои враги, и выбор тебе придется сделать в самое ближайшее время. Я не Папа Римский, чтобы лишить тебя Брихина, но ведь прихожане могут и возмутиться твоим долгим отсутствием… понимаешь?

Выплеснув желчь, регент держался в стороне вплоть до той поры, когда Хепберны откланялись, будучи обласканы королем. Чутье подсказывало Арчибальду, что одной сварой дело не кончится. И, вспоминая бывших родственников во всей их красе, граф Ангус был чуточку задумчив, провожая глазами юного Босуэлла.

— Не нравится мне этот белокурый щенок…

По случайности, возле него оказался не один из братьев, не дядя, а всего лишь союзник — столь же верный, сколь памятливый — Джеймс Гамильтон Финнарт, сын старого графа Аррана, военный вождь семьи Гамильтон. Сэр Финнарт, не веря ушам своим, взглянул на собеседника с изумлением:

— Да это же сопляк! Что с вами, граф?

— Этот гаденыш, — пояснил Ангус, — выполз из такого змеиного гнезда, что вам, Джеймс, вовек не представить, а я был женат на одной из них… вам-то известно, что значит кровь!

Фраза прозвучала довольно двусмысленно, Арчибальд Дуглас никогда не отличался деликатностью речи.

Краска кинулась в лицо Арранскому бастарду:

— Более, чем кому-либо, — негромко отвечал он.

Копыта коней мерно цокали по мостовой Королевской мили, Хепберны спускались со скалы — в город, домой. Факелы бойцов, едущих по бокам небольшого отряда, выстроенные в ряд, двумя пылающими лентами отгораживали епископа и графа от тьмы ночных улиц Эдинбурга.

— Откуда ты это знаешь? — спросил наконец племянника Брихин.

— Что именно?