Белокурый: Права наследства - Илона Якимова

Он говорил о смерти с готовностью истинного христианина, как об обыденности, понятной для каждого здравомыслящего. Говорил о смерти, словно о способе перехода — неприятном, но в жизнь вечную, как раз теперь, когда вокруг них оттаивала жизнь плотская, тленная, но сладкая по молодости несказанно. Весна входила в город… все цвело, пахло, пробуждалось, свежестью несло от залива, со стороны Лейта, и Трон Артура, Вершина стрел — и тот покрывался пятнами нежной зелени на сером камне. Воздух полон был привкусом приближающегося тепла, но уже на другой день лепестки сбивало с веток холодным дождём. Все, как и бывает в придворной жизни, сказал бы Джордж Гордон, плотно застрявший в родных пенатах — Ангус не пускал своего воспитанника к королю, опасаясь влиятельности имени Хантли среди горцев. Кровь бежала быстрей у Патрика Хепберна в жилах от ощущения того, что будущее творится сейчас, и он твердо намерен был одержать верх в этой игре.

— Ты — как птица небесная, Хепберн, — сказал ему внимательный Джеймс, — не сеешь, не жнешь… чем жив-то?

— Вашим благоволением, мой король.

Он так говорил это «мой король», что невозможно было не поверить в принадлежность — с обеих сторон. Россыпь веснушек на скулах и переносице, обычная для всех рыжих, детскостью выводила Его величество из себя, а Хепберн, со своим скульптурной чистоты лицом и яркими очами, напротив, выглядел старше своих лет. Ростом почти вровень, но Стюарт немного ниже, и обоим семнадцатый год, и поменяйся они платьем, еще неизвестно, кто в глазах толпы сошел бы за короля. О чем думал Джеймс Стюарт, глядясь, как в приукрашающее зеркало, в любимого на сей момент кузена? О, адский соблазн — заполучить в полное владение живую душу, не по праву сюзерена, а по склонности сердца!

— Но что-то ведь все-таки тебе нужно? — спросил король.

— Не проси ничего у короля, — наставлял Брихин едва ли не ежеденно, — не проси ничего, кроме присяги. Неисполненный долг государя по отношению к тебе станет привязывать его крепче и крепче, вместе со стремлением узнать твою подлинную цену…

И Дивный граф в ответ улыбнулся, промолчал, поклонился королю.

На пасхальной неделе, после службы в церкви Святого Катберта, там же, в часовне, Джон Хепберн исцелял наложением рук и частицей тела Христова. Сосредоточение его было выше молитвенного, лицо бледно, глаза полузакрыты, когда прикасался к страждущим. Руки, слишком изящные для бойца, руки лорда — но и руки лекаря также, Патрик помнил тепло, исходящее от них, в растянутой лодыжке, но знал лучше прочих, каковы они и в бою. Исцелений мгновенных не бывало, однако многим становилось легче, они и после приходили в Босуэлл-корт, простаивая во дворе, ожидая повторного благословения. В этой милости — беседы, благословения, подаяния — епископ не отказывал никому, хотя к концу дня был полужив от усталости.

— Дядя, как вы это делаете?

Джон Хепберн встряхнулся, приходя в себя, словно пес, за шкирку извлеченный из глубокой воды:

— Я? Господь делает, граф. Вера творит чудеса, и вера горами движет…

Их вера, не его собственная, конечно. Тот единственный случай веры, который они не обсудили, ибо он лежал глубже всего, что Патрик мог предположить о епископе Брихине — на какой-то слегка устрашающей глубине.

— Уильям, — спросил регент своего брата, настоятеля Холирудского аббатства. — Как он это делает, черт бы его побрал, сукина сына⁈

Видимое спокойствие и оборвалось внезапно — в светлейший из полдней апреля. Искры сыпались из-под копыт коней, когда два десятка Хепбернов на рысях сопровождали из дворца домой своего вожака. Со скалы в Босуэлл-корт епископ Брихин вернулся, с виду заледеневший настолько, насколько это вообще было возможно — и даже Патрик, знавший его манеры не первый год, был впечатлен. В большой игре Дугласы сделали ход, которого Брихин не рассчитал, теперь приходилось выкручиваться — и спешно. Адам Оттербурн, королевский адвокат, предъявил епископу письмо викария Церкви Девы Марии в Брихине о недостаче по сбору церковной десятины, о волнениях в приходе, хотя по осени, когда Джон Хепберн посещал епархию последний раз, ничем подобным и не пахло. Ангус, говоря за весь Совет короля, прямо указал Джону Хепберну вернуться к пастве, заброшенной за его долгим отсутствием, помимо вопросов с распространением ереси решив и денежные дела также…

— Вы повелеваете, милорд регент? — удивился железный Джон. — Мне⁈

— А вы вне подчинения власти шотландской короны, милорд Брихин? — в свою очередь удивился Ангус.

— Вне мирской власти, да. Прискорбно, что приходится напоминать об этом вам, доброму католику.

Ангус, как ни странно, не подавал и малейшего признака гнева — что укрепило Брихина в мысли, что викариево письмо припахивает. Поганая ухмылка присутствовавшего в Совете Питтендрейка говорила сама за себя. Не носил бы он колетов на немецкий лад, а то нарощенное пузо кажется обширней, чем есть на деле.

— Кому же вы подчиняетесь, если так?

— Господу Богу, регент.

— Это как христианин, а как лицо духовное, епископ?

— Архиепископу Сент-Эндрюсскому, если вы очень настаиваете.

Он метнулся было к канцлеру королевства, Джеймсу Битону, архиепископу Сент-Эндрюсскому, но Джеймс Битон принял сторону регента и велел Брихину отправляться восвояси, вернувшись не ранее, чем повод к поездке будет устранен! Ересь — отличное слово для того, чтобы архиепископ показал вид озабоченности… Джон Хепберн ощущал себя стреноженным — внезапно, в своем продвижении к видной только ему цели, и оттого пребывал в лютом бешенстве, тем более сильном, что не подавал и виду… расхаживая взад и вперед по кабинету во втором этаже Босуэлл-корта:

— Скверней не выдумать повода… и времени, вертел бы им в гузно! Однако на пару дней я все-таки съезжу. Но не на север, а на юго-восток. Мне понадобятся деньги — и люди. Богом молю, граф, не вляпайтесь в неприятную историю в мое отсутствие — тут вам не Сент-Эндрюс.

— Насколько неприятную, ваше преподобие?

— Со смертельным исходом. Вот что, все это время держитесь-ка поблизости от Джорджа Ситона.

Патрик пожал плечами:

— Леди-тетушка исходит на желчь, лишь только увидит нас вместе.

— Так и не бывайте при нем! Держите его при себе — здесь, в Босуэлл-корте, или при дворе. Джоанна не даст пропасть единственному сыну, а с ним вместе, если что, уцелеете и вы. И без глупостей — то