Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Я запнулась. Как назвать то, что он делал? Ревность? Забота? Спортивный интерес? Это не было помощью. Это было тем, что пугало меня в людях больше всего — присвоением чужой воли. Словно он увидел, что какая-то женщина посмела обратиться за поддержкой к другому мужчине, и какой-то древний, доисторический предохранитель внутри его черепной коробки перегорел, сорвал резьбу и заставил действовать не разумом, а инстинктами. Как будто я была вещью, на которую он уже мысленно повесил ярлык «МОЕ», и любое посягательство извне должно было караться немедленно и показательно.

Лайам развернулся. О, лучше бы он этого не делал. В тусклом магическом свете его лицо казалось высеченным из мрамора — прекрасным и холодным. Но глаза разрушали эту иллюзию. Они были цвета грозового неба, когда тучи сталкиваются друг с другом прямо перед ударом молнии. Почти черные, бушующие, переливающиеся оттенками серого и серебра. В этом взгляде клокотало столько необузданной энергии, что я невольно вжала голову в плечи. Там смешалось все: ярость на меня за то, что я посмела ослушаться негласных правил приличия, злость на Феликса за то, что тот вообще согласился, и глубокая, запрятанная глубоко под этими эмоциями, обида. Да, именно обида, как у ребенка, у которого отняли любимую игрушку.

— Ты пришла к Феликсу, — процедил он сквозь зубы. Голос его был похож на скрежет металла. Каждое слово он чеканил отдельно, словно вколачивал гвозди. — Среди ночи. В мужское общежитие. Одна. В таком виде… Ты вообще отдаешь себе отчет, как это выглядит со стороны, Эйвери? Что о тебе подумают?

Он сделал шаг ко мне. Я инстинктивно отступила, но стена предательски уперлась в лопатки. Путь к бегству был отрезан. Он нависал надо мной, высокий, широкоплечий, и воздух вокруг него буквально трещал от статического напряжения. Запах мяты и терпкого мужского одеколона ударил в нос, перебивая затхлость коридора, и от этой свежести почему-то стало еще страшнее.

— А тебе какое дело? — вздернув подбородок, выкрикнула я ему в лицо. Страх всегда лучше прятать за агрессией. — Ты мне кто? Брат? Отец? Декан, в конце концов? С каких это пор Лайам Вэллс решает, к кому мне ходить, по каким коридорам бродить и с кем разговаривать⁈ Ты никто мне. Никто!

Я попала в цель. Снайперски точно, в самое сердце. Он дернулся всем телом. Это было почти незаметное движение, но я ощутила его кожей. Словно волна тока прошла от его груди к моей. На скулах заходили желваки, челюсть сжалась с такой силой, что я услышала, как скрипнули его зубы. Уголки красиво очерченных губ опустились вниз, а взгляд стал острым, как бритва. На мгновение мне показалось, что сейчас последует взрыв. Ожидаемая реакция — удар кулаком в стену рядом с моей головой, грубое слово, грязное оскорбление, которыми обычно сыплют отвергнутые кавалеры. Я уже зажмурилась, внутренне сжавшись в ожидании грома.

Но грома не последовало. Тишина затянулась, стала вязкой, тревожной. А потом Лайам выдохнул. Это был не просто выдох. Это был долгий, протяжный, мучительный стон, словно он выпускал из легких не воздух, а всю свою ярость, всю темную энергию, что клокотала в нем минуту назад. Его плечи, напряженные до каменной твердости, дрогнули и медленно, почти незаметно, опустились вниз. Голова качнулась, подбородок уткнулся в грудь на секунду, и когда он снова поднял на меня глаза, я едва не ахнула.

Шторм исчез. В этих серых, глубоких, как предрассветное небо, омутах больше не было молний. Там плескалась совершенно невозможная, парадоксальная теплота. Она была такой неожиданной после всего, что случилось, что мне показалось, будто я оступилась и лечу в пропасть. Как будто кто-то щелкнул невидимым тумблером, и вместо разъяренного хищника, готового разорвать меня за дерзость, передо мной стоял кто-то другой. Кто-то уставший. Кто-то, кто смотрел на меня, как на чудо, свалившееся с небес. Не как на проблему, которую нужно решить, а как на подарок, который он боится спугнуть неосторожным словом.

— Ну, ты же сказала, что тебе нужна помощь, — произнес он, и голос его изменился до неузнаваемости. Он стал ниже, обволакивающим, с той самой легкой, ленивой хрипотцой, от которой у меня по позвоночнику всегда бежали предательские мурашки. В нем больше не было металла. Был бархат. — А я, по счастливой случайности, как раз свободен. И более чем готов помочь. Безвозмездно. Даром. От чистого сердца.

В уголках его губ заиграла та самая знаменитая улыбка Лайама. Улыбка, обладающая собственной магией. Легкая, чуть асимметричная, с намеком на самодовольство, но при этом такая чертовски обаятельная, что ноги у меня мгновенно стали ватными. Я ненавидела эту улыбку. Я обожала эту улыбку. Я отчаянно убеждала себя, что у меня иммунитет к его чарам, и столь же отчаянно в этой лжи тонула каждую секунду. Он стоял, прислонившись плечом к каменной кладке, скрестив руки на широкой груди, и в его глазах плясали озорные черти, словно не было только что этой безобразной сцены с хватанием за руки и грубостью.

— Вообще-то, — я попыталась взять себя в руки, одергивая край блузки, сбившийся во время борьбы, — я просила помощи у Феликса. У него реальный опыт работы с нечистью. Он некромант, он знает повадки этих тварей, у него есть специальное оборудование, артефакты слежения. Он согласился помочь. И все уже было решено, пока ты не влез и все не испортил!

Мой голос звучал высоко и сбивчиво. Я ненавидела себя за это. Я пришла сюда как деловая, собранная адептка, у которой чрезвычайная ситуация, а превратилась в какую-то истеричную институтку. И виной тому был он.

— Феликс занят, — ответил Лайам с той потрясающей невозмутимостью, с какой обычно говорят о восходе солнца. Это было не предположение. Это был вердикт. Оглашенный тоном, не терпящим апелляции.

— Чем же это⁈ — я уперла руки в бока, чувствуя, как от возмущения начинают гореть кончики ушей. — Он стоял в дверях и разговаривал со мной! У нас был диалог! Он ничем таким не был занят!

— Мной. — Лайам элегантно пожал плечами, и это движение было исполнено такого наглого, непробиваемого нарциссизма, что у меня на мгновение перехватило дыхание. — Он занят тем, что осознал: в моем присутствии его помощь тебе не понадобится. Это очевидно.

— Ты просто… ты невозможный! — выпалила я, чувствуя, как гнев затапливает сознание. — Ты вломился в наш разговор, как медведь в посудную лавку! Ты вытащил меня за руку, как нашкодившего котенка, на глазах у его