Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Тишина. Я постучала ещё раз, громче. Костяшки пальцев глухо ударили по дереву.

— Кого принесло в такой час? — раздалось из-за двери, и голос был недовольным, но скорее усталым, чем злым.

Дверь открылась.

На пороге стоял Феликс. Высокий — даже выше, чем я помнила, — худой до угловатости, с длинными тёмными волосами, которые сейчас были распущены и падали на плечи, обрамляя бледное, почти фарфоровое лицо. На нём была простая чёрная рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, открывая бледную шею и выступающую ключицу, и домашние штаны. Босой. Он выглядел так, будто его вытащили из кровати, но глаза — тёмно-серые, почти чёрные в полумраке — смотрели ясно и внимательно.

Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло удивление — быстрое, как проблеск молнии, — и тут же сменилось чем-то более сложным. Любопытством? Беспокойством? Я не успела понять.

— Эйра? — спросил он, и его брови слегка приподнялись. — Ты?

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Потому что за спиной Феликса, в глубине комнаты, я увидела его.

Лайам ap'Шайн сидел в потертом кожаном кресле у окна, положив длинные ноги на пуфик, и держал в руках кружку, из которой поднимался пар. На нём была белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, с закатанными до локтя рукавами, открывающими сильные предплечья, и тёмные брюки. Волосы были взлохмачены сильнее обычного — тёмные пряди падали на лоб, словно он несколько раз провел по ним рукой, — и выглядел он так, будто сидел здесь уже давно, возможно, несколько часов. Кружка стояла на низком столике рядом с креслом, рядом лежала раскрытая книга в кожаном переплёте, и весь этот уютный, домашний беспорядок говорил о том, что он здесь не случайный гость, брошенный на минуту.

Он поднял голову, услышав мой голос, и, когда наши взгляды встретились, его брови поползли вверх, а на губах замерло что-то, отдаленно напоминающее усмешку. Он не выглядел удивлённым моим появлением — скорее заинтригованным. В его серых глазах, которые в тусклом свете комнаты казались почти серебряными, вспыхнуло любопытство. Он медленно откинулся в кресле, скрещивая руки на груди, и в этом движении было что-то расслабленно-хищное, словно он приготовился наблюдать за развитием событий со стороны.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня.

Между нами стоял Феликс, переводивший взгляд с одного на другого с явным, хотя и сдержанным интересом. В воздухе повисло напряжение — не злое, но ощутимое, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Я чувствовала, как щёки начинают заливать жаром — от неожиданности, от растерянности, от того, что меня застали здесь, в мужском общежитии, почти в полночь, и застал именно Лайам, который, я была уверена, не упустит возможности позлорадствовать. Или сделать какие-то свои, непонятные мне выводы.

Я слышала, как стучит моё сердце — так громко, что, казалось, этот стук разносится по тихому коридору. Я открыла рот, чтобы сказать что-нибудь — объяснить, спросить, потребовать, — но слова не шли. Они путались в голове, натыкаясь друг на друга и рассыпаясь, не успев сложиться в связную фразу. Я пришла к некроманту за помощью, рискуя быть замеченной, а нашла своего главного раздражителя, который чувствовал себя здесь как дома. И теперь стояла на пороге, не в силах вымолвить ни слова, глядя в его насмешливые серебряные глаза.

Лайам чуть склонил голову набок, и в уголках его губ заиграла лёгкая улыбка — та самая, от которой у меня всегда поднималось раздражение, смешанное с чем-то ещё, чему я отказывалась давать имя. Он, кажется, прекрасно понимал моё замешательство и не спешил его развеивать. Напротив, он наслаждался им — каждой секундой моего молчания, каждым моим неуверенным вздохом.

Феликс кашлянул, привлекая внимание, и я наконец перевела взгляд на него, но так и не смогла выдавить из себя ни звука.

В коридоре было тихо. Только где-то далеко скрипнула дверь, и ветер за окном шуршал листвой, но все эти звуки доносились словно из другого мира. Мой мир сейчас сузился до этого дверного проёма, до бледного лица Феликса и тени, отбрасываемой лампой из комнаты, до фигуры Лайама, удобно устроившейся в кресле и смотревшей на меня с выражением, которое я не умела читать.

Я стояла на пороге, чувствуя себя замерзшей и потерянной, и не могла вспомнить ни одного слова из тех, что так тщательно продумывала по дороге сюда.

Глава 18

Лайам ap'Шайн не любил проигрывать. Сама мысль о поражении была ему отвратительна — она пахла кислым потом неудач, звучала скрежетом несмазанных доспехов и ощущалась на языке как прогорклое масло. Он выигрывал всегда. Турниры, дуэли, споры, внимание женщин, уважение преподавателей — всё это давалось ему с той же легкостью, с какой он дышал. Но этот вечер тянул на полное, безоговорочное, сокрушительное фиаско.

Он сидел в низком, продавленном кожаном кресле у окна комнаты Феликса, и остывший чай на дне кружки — темный, горький, с маслянистой пленкой сверху — казался идеальным символом его же потухших надежд. За окном мужского общежития выл промозглый, пронизывающий до костей ветер, сотрясая голые ветви дубов, а в голове Лайама — монотонно, заезженной пластинкой — стучала одна и та же мысль, не давая покоя. Он пришел к лучшему психологу из всех, кого знал, к некроманту, способному разобрать человеческую душу на атомы и собрать обратно, с простым, как удар меча, вопросом: как понять, что ты ей не безразличен? Что за ее колкостями, за ее закатываниями глаз, за этим ледяным «отстань от меня» — не только раздражение? Что где-то глубоко, под слоями брони, есть что-то еще?

Феликс, как всегда, был само спокойствие. Он сидел напротив, закинув ногу на ногу, и его бледное, бесстрастное лицо не выражало ни сочувствия, ни насмешки. «Поговори с ней. Прямо. Скажи: „Я хочу быть с тобой“. Без игр, без подколов, без этих твоих фирменных улыбочек». Лайам тогда лишь горько усмехнулся, представив ее реакцию. Легко говорить «поговори», когда она смотрит на тебя так, будто ты — личное оскорбление, насланное темными богами ей в наказание. Когда каждое твое слово она воспринимает как провокацию, а каждый твой шаг — как вторжение.

Они уже заканчивали, когда в дверь постучали. Коротко, решительно, без тени сомнения. Лайам не придал бы этому значения — у Феликса иногда бывали гости, странные типы с темными кругами под глазами, с которыми они обсуждали запретные ритуалы, — если бы