Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Глава 16

Весь этот бесконечный, выматывающий, проклятый вечер мы с Мирой петляли по коридорам Академии, как две загнанные крысы в лабиринте, но черная наглость, словно издеваясь над нами, испарилась. Растворилась в сыром, холодном воздухе, оставив после себя лишь липкое, тошнотворное чувство вины и нарастающей, захлестывающей паники.

Мы обошли все. Абсолютно все. Оранжерею с её влажными, удушливыми испарениями и длинными, дрожащими пальмовыми тенями, которые плясали на стенах в свете моего фонаря. Лаборатории, где до сих пор пахло озоном, горелой медью и серой — остатками дневных экспериментов. Мрачный, гулкий подвал с его высокими сводами, где каждый шаг отдавался эхом, заставляя сердце сжиматься. Котельную, откуда тянуло сухим жаром и угольной пылью, оседающей на языке. Столовую и кухню, где уже остыли огромные котлы и где пахло вчерашним хлебом и сыростью.

Я заглядывала в каждую щель, куда могла бы протиснуться кошка. Шарила руками под стеллажами, не гнушаясь паутиной, которая липла к пальцам. Распахивала створки шкафов, в которых теснились лабораторные склянки с мутными реактивами или столовые принадлежности, сваленные в беспорядке. Мира, сначала звавшая Багиру едва слышным, доверительным, почти интимным шепотом, перешла на полный голос, а потом, когда её горло сжал страх, снова сорвалась на испуганный, прерывистый шепот — ей казалось, что каждое громкое слово привлечет охрану.

Но кошка, это маленькое темное создание с серебряными рунами на ошейнике, которое две недели спало у подруги на коленях, не отзывалось. Тишина давила на уши, как вата. Густая, плотная, непроницаемая.

— Её здесь нет, — сказала я, когда мы в который уже раз вышли из столовой. Мой голос прозвучал глухо и устало. — Вообще нет. Мы зря теряем время, Мира.

— Не может быть, — прошептала она, и в её голосе задрожали слезы, которые она сдерживала последние два часа. — Она должна быть здесь. Где-то здесь. Она не могла уйти за пределы Академии, она же… она же домашняя. Она моя.

— Мира. — Я остановилась так резко, что она чуть не налетела на меня. Я развернулась к подруге, и в неровном, дрожащем свете магического фонаря, который я держала в руке, её лицо выглядело болезненно-бледным. Под глазами залегли глубокие тени, волосы выбились из косы и растрепались, делая её похожей на испуганную девчонку, а не на студентку факультета некромантии. — Как ты вообще могла не проследить за тем, чтобы закрыть ее в клетке?

Мира отвела взгляд. Её плечи поникли, и вся она как-то сжалась, словно пыталась стать меньше.

— Ну я отвлеклась, — выдохнула она.

— Что? — Я заставила свой голос звучать спокойно, хотя внутри всё вскипело, словно вода в пробирке над открытым пламенем. Мне потребовалось физическое усилие, чтобы не повысить тон. — Как вообще можно отвлекаться, когда у тебя в комнате запрещенная нечисть?

— Да если бы ты не вернулась так рано, я бы тебе ничего и не сказала бы, — проговорила Мира тихо, и её голос был таким маленьким, что мне стало почти больно. Она подняла на меня глаза — виноватые, блестящие. — Ты же всегда такая правильная. Правила, запреты, уставы. Ты в первый же день чуть не заставила меня её выкинуть.

— Я бы и дальше надавила бы, — сказала я, не отводя взгляда. В словах не было жестокости, только горькая правда. — Потому что это опасно. Потому что если бы её поймали, тебя отчислят без права восстановления. Потому что она — порождение хаотичной магии, Мира, и её инстинкты никто не отменял. Она может кого-нибудь покусать. Или поцарапать так, что рана начнет гноиться. Или…

— Я знаю! — перебила она, и в её голосе, наконец, прорвалось что-то живое, отчаянное. В глазах блеснули слезы, одна скатилась по щеке, оставляя влажный след. — Я знаю всё это, Эйра! Я не дура, я с первого курса помню, что говорят о нечисти. Но я не смогла! Я не смогла её развеять, понимаешь? Ты же видела её тогда и сейчас. Она была крошечной, мокрой и дрожала. А теперь она… она спит у меня на коленях, когда я читаю. Она мурлычет — настоящим, живым мурлыканьем! — когда я глажу её за ухом. Она смотрит на меня. Как я могла?

Я смотрела на неё, и гнев постепенно отступал, уступая место тяжелому, выматывающему пониманию. Я знала эту историю. Мира всегда была той, кто приносил домой бездомных котят, даже когда мать запрещала. Она не умела проходить мимо чужой боли, и это было одновременно её силой и её проклятием.

— Ага, — сказала я, и в голосе моем прозвучала горечь, которую я не могла скрыть. — Очень милая. Особенно когда она уже несколько раз меня поцарапала. У меня на руке до сих пор шрам, если ты помнишь.

Мира виновато опустила глаза. Её губы дрогнули.

— Она просто испугалась, — прошептала она. — Ты появилась резко. Она не хотела, правда.

— Мира, — я вздохнула, потерла переносицу, чувствуя, как начинает болеть голова. — Она нечисть. Она не понимает, что такое «хорошо» и «плохо». У неё нет морали. Есть инстинкты. Если она испугается снова, она может поцарапать или укусить кого угодно. Не только меня. И тогда это будет не просто отчисление. Это будет уголовное дело по статье об использовании запрещенной магии.

— Я знаю, — повторила Мира, и теперь слезы потекли по её щекам уже не скрываясь. Она всхлипнула, вытерла лицо рукавом, но слезы всё текли. — Я знаю, Эйра. Я дура. Я полная, законченная дура. Но что мне теперь делать? Если её найдет охрана, её усыпят. Прямо на месте. Я слышала, у них есть приказ от ректора: любую нечисть на территории — уничтожать. И меня отчислят. Вышвырнут после трех лет учебы.

Я посмотрела на подругу. Она стояла передо мной в коридоре, подсвеченная тусклым магическим светом — растрепанная, заплаканная, с красным носом и дрожащими губами. В ней не было сейчас ничего от той уверенной, остроумной девушки, которая умела рассмешить меня в самый мрачный день. Она была просто напуганной девчонкой, которая совершила глупость из доброты и теперь не знала, как выпутаться.

Мы дружили три года. Три года, за которые она стала мне больше, чем соседкой по комнате. Она была единственной, кто не считал меня скучной зубрилкой, занудой, которая вечно торчит в библиотеке. Она тащила меня на студенческие вечеринки, когда я хотела зарыться в конспекты, и смеялась над моими протестами, но никогда — никогда! — не закатывала глаза, когда я начинала рассказывать о свойствах редких трав или тонкостях зельеварения. Она слушала, задавала вопросы, спорила. Она была мне