Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

— Отпусти, — сказала она, когда они дошли до лестничной клетки, освещенной тусклой дежурной лампой.

— Нет, — твердо ответил он.

— Лайам! — она чуть повысила голос, но не сильно, чтобы никого не будить.

— Что? — он все еще не обернулся. Не мог, хотя до безумия хотелось снова на нее взглянуть.

— Ты ведешь себя как полный идиот!

Он наконец обернулся. Она стояла в двух шагах, раскрасневшаяся, злая, с глазами, в которых горело пламя. Красивая. Злая. Живая. Он смотрел на нее и чувствовал, как внутри разворачивается что-то огромное и опасное.

— Я всегда себя так веду, — ответил он негромко, почти ласково. — Ты только начала замечать?

Она дернула руку. Он не отпустил. Тогда она замахнулась свободной — и он перехватил и ее. Теперь он держал обе ее руки, притянув ее ближе, чем следовало.

— Не надо, — сказал он, и в голосе его вдруг исчезла насмешка, осталась только правда. — Я правда хочу помочь. Без условий. Без долгов. Просто так.

Она замерла. Смотрела на него в упор, пытаясь разглядеть ложь. В свете лампы ее глаза казались черными, бездонными, и в них было столько всего — недоверие, злость, растерянность. И еще что-то. Что-то, отчего у Лайама пересохло в горле.

— Зачем? — спросила она тихо.

— Потому что ты не должна быть никому обязанной, — сказал он. — Особенно из-за чужой кошки.

Она молчала долго. Так долго, что Лайам начал считать удары собственного сердца — слишком частые, слишком громкие.

— Отпусти руки, — сказала она наконец.

Он отпустил. Сразу. Без споров. Она потерла запястья, разглядывая красные следы от его пальцев.

— Ты сильный, — сказала она. Это не было комплиментом.

— Знаю.

— Это не комплимент.

— Я и не принял.

Она выдохнула. Провела рукой по волосам, и это движение — усталое, почти беспомощное — ударило его под дых сильнее любого заклинания.

— Ты правда можешь помочь? — спросила она.

— Могу.

— Как?

— Я боевой маг. — Он сунул руки в карманы, чтобы не тянуться к ней снова. — Я умею искать. Не только демонов. У меня есть амулеты, заклинания. Если твоя кошка в Академии — я ее найду.

— Не моя. Мирина.

— Какая разница, — сказал он. — Идем?

Она кивнула.

И Лайам пошел вниз по лестнице, чувствуя ее шаги за спиной. Внутри пульсировало одно-единственное чувство — горячее, нетерпеливое, обещающее. «Я рядом», — сказал он ей без слов. И это была чистая правда. Он будет рядом. Сколько бы она ни пыталась его оттолкнуть. Он докажет ей, что он — не пустое место. Не приложение. Не раздражающий фактор.

Он — тот, кто всегда придет.

Глава 19

Коридор мужского общежития Академии Высших Искусств никогда не был местом, предназначенным для прогулок. Особенно после отбоя. Особенно для девушки. Здесь сам воздух, казалось, был пропитан вековой пылью, застарелым табаком и тем особым сортом тишины, который давит на барабанные перепонки, заставляя сердце биться быстрее от каждого случайного скрипа. Я ступала по щербатому каменному полу, и каждый мой шаг звучал как оглушительный набат, разносясь под мрачными арочными сводами. Мне казалось, что даже стены здесь обладают глазами и ушами, и сейчас они с осуждением взирают на позднюю визитершу, рискнувшую сунуться в царство холостяцкого хаоса.

Но отступать было некуда. Сбежавшая нечисть третьего уровня — это не та проблема, которую можно отложить до утра. Это даже не проблема, это катастрофа с клыками и скверным характером, и единственный человек, способный справиться с ней без лишнего шума, жил именно здесь. Феликс, лучший некромант курса, мрачный гений с вечно уставшими глазами.

По крайней мере, я так думала, пока на мое запястье не опустилась горячая, словно раскаленная сталь, ладонь.

Это не было прикосновением. Это был захват. Мгновенный, неумолимый, лишающий воли. Я даже не успела понять, откуда он взялся — высокая тень отделилась от стены, слившись с полумраком настолько органично, будто была его порождением. Лайам.

— Ты что?..

Договорить я не успела. Он дернул меня за собой, и мое тело, подчиняясь грубой физической силе, потеряло равновесие. Каблуки сапог проскрежетали по камню, оставляя, наверное, белые царапины на древнем полу, но он не обратил на это ни малейшего внимания. Его пальцы, длинные, с выступающими костяшками, сомкнулись на моей руке, как стальной браслет. Не больно — нет. Он умел рассчитывать силу. Это было хуже, чем боль. Это была демонстрация власти. Крепко. Так крепко, что я физически чувствовала каждый удар его пульса, передающийся через горячую кожу к моему замершему запястью. Попробуй вырваться. Это было не приглашение, а насмешка.

Единственными свидетелями моего позора были редкие магические светильники, разбросанные по стенам. Они не горели, а умирали, испуская тусклое, синюшное сияние, похожее на болотные огни. В их бледном свете его спина, обтянутая тонкой белой рубашкой, казалась монолитной скалой. Я видела, как под влажной от испарины тканью перекатываются мышцы — напряженные, словно канаты, узлы лопаток двигались, как поршни, при каждом его широком, уверенном шаге. Он не оборачивался. Ему это было не нужно. Он тащил меня за собой, как охотник тащит пойманную добычу в свое логово, и от этого осознания внутри меня начал подниматься липкий, обжигающий стыд, смешанный с яростью.

— Отпусти! — прошипела я, упираясь каблуками в пол так сильно, что, казалось, еще немного — и камень треснет. Я попыталась затормозить свободной рукой, хватаясь за выступы в кладке, но пальцы лишь скользили по холодной, замшелой поверхности. — Лайам! Ты с ума сошел⁈ Что ты творишь⁈

Он молчал. И это молчание было страшнее любого крика. В нем звенело что-то такое, от чего воздух становился вязким, как кисель. Я слышала только его дыхание — не сбитое, а какое-то механически-ровное, и завывание ветра где-то внизу, в запутанных лабиринтах подвалов. В этом коридоре мы были совершенно одни. Пленница и конвоир.

— Лайам! — вложив в голос всю силу отчаяния, я рванула руку на себя с такой амплитудой, что в плече что-то угрожающе хрустнуло.

Он наконец остановился. Резко, как вкопанный. Тишина упала на нас, словно могильная плита. Я тяжело дышала, растирая освобожденное запястье. Кожа под его пальцами горела, будто ошпаренная кипятком, и, я уверена, наутро там расцветут багровые следы. От возмущения у меня даже слезы выступили на глазах, но я скорее бы умерла, чем позволила им пролиться при нем.

— Ты совсем берега попутал? — выдохнула я, пытаясь восстановить сбитое дыхание. —