Павшая святыня - Мила Кейн

разочаровался в этом мире давным-давно, существование такого места, как «Святая Обитель», окончательно добило бы остатки веры. С человечеством было покончено. Мы катились в пропасть. Хорошие люди попадались всё реже. Они ошибались… кроткие не унаследуют землю. Власть имущие и продажные, те, у кого нет души, уже уничтожили этот мир. И разве я сам не один из них? К хорошим людям я точно не относился.

Завернув за угол, я заметил небольшой рынок, который только начинал оживать. На одном из прилавков продавались свежие цветы, завёрнутые в газетную бумагу. За столиком сидела старушка, закутанная в шерстяной шарф почти до самых глаз. На её маленьком прилавке лежало всего несколько букетов. Зимой выбор был небогат.

— Bucaneve? — негромко произнесла она, когда я остановился перед ней. Bucaneve. Подснежники.

Я взял один газетный кулёк и заглянул внутрь. Эти подснежники были прекрасны. Не такие маленькие и истоптанные, как те, что я сунул Катарине перед тем, как её отправили в изолятор.

Она попросила за цветы сущие копейки, но я вложил ей в ладонь в перчатке купюру в сто евро и зашагал прочь.

Адресу полагалось быть прямо по курсу. Я прошел по промерзшей улице и в самом конце наткнулся на высокие ворота.

Какого черта? У Джады было реально черное чувство юмора.

В такой ранний час на кладбище стояла тишина. Я прошел через ворота и оглядел небольшую территорию. Чуть поодаль стояла часовня, в ее окнах уже горел свет. Я медленно пошел вдоль рядов могил.

Я нашел ее в самом конце. Простое надгробие.

Елена Дмитрова. Мать.

Она скончалась пару лет назад. Вот почему она ни разу не навестила дочь... а Катарину шантажом заставляли оставаться в «Святой Обители», чтобы спасти жизнь давно умершей женщины. Интересно, где находится могила моей собственной матери. Я до сих пор не знал. Была ли она у нее вообще? И если да, заходил ли туда кто-нибудь, чтобы оставить цветы?

Я опустился на корточки рядом с надгробием и смахнул иней с его поверхности.

— Здравствуйте, миссис Дмитрова, — тихо произнес я, так, чтобы услышали только призраки. — Я пришел вас навестить.

Прислонил букет подснежников к надгробию.

— Подснежники пробиваются сквозь землю, скоро наступит весна. Снег растает, и птицы снова запоют. Мир проснется, и ваша дочь придет к вам.

Что я делаю?

Я вздохнул, и дыхание вырвалось облачком белого пара. Черт, как же здесь холодно. Всё вокруг холодное. И мертвое.

Я выпрямился и сделал шаг назад, собираясь уходить.

— Она постоянно о вас думает. Просто чтобы вы знали. И она любила вас до самого конца... и даже после.

Ладно. Хватит. Я уже не понимал, говорю ли сейчас о Катарине и ее матери, или о себе и своей. А может, обо всех женщинах, которых этот мир сломал и предал забвению.

Чувствуя внутри беспокойную бурю эмоций, я отвернулся от заброшенной могилы на крошечном кладбище.

Да, в «Святой Обители» я нарушал все свои правила, но мне было плевать.

Эти ублюдки заслуживали расплаты... и я собирался заставить их заплатить.

Наслаждаясь каждой секундой.

16. Катарина

Следующий день тянулся мучительно медленно. Я спала столько, сколько могла, потому что это был едва ли не единственный способ хоть немного ускорить ход времени. Но в половине восьмого утра под потолком вспыхнули безжалостные люминесцентные лампы и не гасли до половины восьмого вечера.

Еду приносили трижды. На этот раз отвертеться от подозрительного мясного блюда не получится, но есть я всё равно не стала. К пустому желудку я давно привыкла.

Вместо этого я смотрела на подснежники.

Раньше в изоляторе мне не на что было смотреть, кроме собственных рук.

Неожиданный подарок. Самый лучший в моей жизни.

Я нашла миллион деталей, которые можно было разглядывать в этих безупречных цветах. Разные слои бутонов, то, как оттенки перетекают друг в друга от стебля к самой чашечке. Тонкие прожилки на бархатистых, почти прозрачных лепестках. Целая сеть жилок, проступающую под поверхностью. Завораживающее зрелище.

Я всё еще любовалась ими, когда подошел к концу второй полный день в изоляторе. В животе зияла пустота. Когда в дверь постучали, я уже смирилась с тем, что придется наконец съесть тот отвратительный кусок мяса и порошковое пюре, которые сойдут за ужин. Но затем вошел доктор Блэквуд.

В груди екнула надежда. Неужели всё? Я вскочила на ноги, слегка покачнувшись от накатившей волны головокружения. Ого. Надо бы поесть.

— Садись, Катарина, я просто хочу поговорить.

Меня накрыло разочарование. К счастью, я уже спрятала увядающий букетик подснежников в карман, поэтому просто сжала пустые ладони в кулаки и осторожно присела на край металлической койки в углу.

— Как самочувствие? — спросил он.

Я пожала плечами.

— Нормально. Скучно. А как еще можно здесь себя чувствовать?

— А лекарства? Принимаешь по расписанию?

Я кивнула, прикусив язык. Понятия не имела, что сделал Массимо, но в изоляторе мне никто не давал никаких таблеток, о чем доктор Блэквуд, судя по всему, даже не подозревал.

— Скажи, ты ждешь посетителей на этих выходных?

Я уставилась на него, гадая, какого ответа он ждет. Он проверяет мою память, чтобы убедиться, что я действительно пила лекарства?

— Я-я не совсем уверена, — пробормотала я, вспомнив, каково это — действительно не знать. Путаница в мыслях, в которой я жила постоянно, когда принимала препараты по графику, теперь казалась дурным сном.

— Нет? А что скажешь, если подумаешь о «Святой Обители» и о том, как ты здесь оказалась?

Я изо всех сил старалась сохранить выражение лица ровным и невозмутимым.

— Я не помню. Кажется, я попала в беду. Мама хотела, чтобы я приехала сюда и вылечилась.

Блэквуд кивнул.

— И как, она считает, что лечение помогает?

Я хотела ответить, но поняла, что у меня нет слов.

Поэтому просто пожала плечами.

— Не знаю. Не могу вспомнить, когда мы в последний раз разговаривали, — призналась я. Это не было ложью. В ее последний приезд я была накачана таблетками и даже не помнила, как прощалась с ней, хотя помнила, что просила передать ей больше не приходить.

— Я вижу по журналу посещений, что она нечасто к тебе приходит. Знаешь, почему?

Потому что я просила ее этого не делать, потому что это было слишком больно. Я заерзала, внезапно занервничав. Ненавидела говорить о матери с любым из психопатов в «Святой Обители». Я не доставлю этому человеку удовольствия вытянуть из меня хоть крупицу правды.

— Занята, наверное. Не то чтобы у меня были интересные