Милфа для генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

— Карету поставить у бокового входа, — продолжил я уже суше, стараясь вернуть голосу привычную сталь. — Если маркиза пожелает уехать, пусть пользуется ею. Если не пожелает — пусть стоит там.

— Но, господин, карета без лошадей. Насколько мне известно, она отдала их кучеру и велела отправить домой, — заметил дворецкий, вглядываясь в улицу.

Я посмотрел на него.

— У нас что? Лошади кончились?

— Нет, ваша светлость.

— Значит, запрягите наших лошадей в ее карету. Пусть стоит.

— Да, ваша светлость.

Грейвс вышел. Дверь закрылась за ним мягко, без звука, и я снова остался один.

Снаружи двор был тёмным и мокрым. Фонари дрожали в лужах, их свет разбивался на жёлтые осколки. Та самая карета всё ещё стояла поперёк газона, нелепая, упрямая, победоносная в своей безобразной неподвижности. Чёрная коробка на зелёном фоне.

Я смотрел на неё и думал, что любой мой офицер за такую самовольную блокаду получил бы наказание. Любой подчинённый — взыскание. Любой враг — ответный удар.

А она получила комнату в моём доме. Доступ к моему сыну. Еду отдельно. Лекарства с запасом на месяц. И моё распоряжение не шуметь, когда будут убирать её карету.

Я усмехнулся. Тихо. Мрачно. Звук получился хриплым, чужим. Если бы кто-нибудь сказал мне это три дня назад, я велел бы проверить его на горячку. Три дня назад я считал маркизу женщиной, от которой нужно защитить ребёнка. Сегодня я стоял в детской и понимал, что именно она защитила его первой. Не я. Она.

Это было неприятно. Почти невыносимо. Но оттого, что мне было неприятно, факт не переставал быть правдой.

За стеной тихо всхлипнул ребёнок. Я сразу обернулся. Тело среагировало раньше мысли — мышцы напряглись, чешуя на предплечье шевельнулась, жар поднялся от груди к горлу. Плач повторился. Негромкий. Сонный. Обиженный.

Я вышел в соседнюю комнату. Там было полутемно. Лампа горела под зелёным абажуром, отбрасывая на стены мутный, подводный свет. У старой горничной моей покойной жены на руках лежал мой сын. Она испуганно поднялась при моём появлении, прижимая ребёнка к груди, как будто я собирался его отнять.

— Сидите, — полушепотом приказал я.

Она села обратно так быстро, будто ноги сами подломились. Тряслась. Пахла страхом и дешёвым мылом.

— Он проснулся, ваша светлость. Сейчас я…

— Дайте.

Она осторожно передала мне ребёнка. Её руки дрожали. Мои — нет.

Он был тёплым. Живым. Недовольным. Сморщенное лицо, дрожащий подбородок, крошечные кулаки, сердито вывернувшиеся из пелёнки. От него пахло молоком, детской присыпкой и чем-то своим, родным, неуловимым — запахом крови Моравиа, запахом того огня, который он ещё не знал, что носит в себе.

Я прижал его к груди. Он закричал громче. Тонко, требовательно, упрямо. И почему-то этот крик не раздражал. Наоборот. Я слушал его и чувствовал странное, тяжёлое облегчение. Плачущий ребёнок требовал. Плачущий ребёнок жил. Спящий под ромом — исчезал. Растворялся. Уходил туда, откуда мог не вернуться.

— Да, — тихо сказал я, поправляя пелёнку у его щеки. Пальцы, которые ещё час назад могли раздавить камень, сейчас двигались с осторожностью, которой я сам от себя не ожидал. — Кричи.

Женщина замерла в кресле, не смея пошевелиться.

Я прошёлся по комнате. Пол скрипел под сапогами. Тени метались по стенам.

— Кричи, если что-то не так, — произнёс я, и голос прозвучал тише, чем я хотел. — В этом доме, как выяснилось, слишком многие привыкли к тишине.

Сын постепенно затих. Не сразу. Моравиа вообще, кажется, не были созданы для того, чтобы быстро сдаваться. Он ещё несколько раз всхлипнул, ткнулся лицом в мой мундир и обиженно засопел. Его дыхание было горячим, влажным, оно обжигало ткань на груди, и я чувствовал каждую маленькую волну этого тепла.

Я опустил взгляд. Тёмные волосы. Маленький нос. Нахмуренный лоб, унаследованный, вероятно, от меня. Разрез глаз он унаследовал от мамы.

Я вспомнил Лотессу, чувствуя, как боль разъедает меня изнутри. Я любил ее. Но чувство вины не покидало меня, ведь я понимал, что мог бы любить ее больше. Всецело, без остатка. Я был уверен, что нужно еще немного времени, чтобы я полюбил ее так, как хотел. А судьба отняла у нас это время.

“Господин генерал, простите, но ситуация скверная…” — доктор Эмих вышел из комнаты, устало привалившись к дверному косяку. Я сидел в кресле под дверью и слушал жуткие крики Лотессы. Она кричала так, что мне хотелось закрыть уши руками. Но я должен был это слышать. Должен был знать, какой ценой достался ей ребенок.

“Я просто хотел бы у вас уточнить. На всякий случай. Надеюсь, что до такого не дойдет!” — тут же стал оправдываться доктор, а я видел кровь на его переднике.

“Кого спасать? Мать или… ребенка?” — послышался его голос, а я уже ничего не соображал.

Одна мысль о том, что самый счастливый день может обернуться трагедией, выбила у меня почву из-под ног.

“А ребенок кто?” — спросил я.

Зачем я это спросил? Почему я спросил именно это?

“Мальчик!” — кивнул доктор. “Сын… Сын!” — пронеслось в голове.

“Не переживайте. Мы постараемся не допустить трагедии. Хоть роды и сложные!” — ободряюще произнес доктор Эмих.

Мальчик… Сын… Маленький генерал Моравиа…

Я вернулся в детскую с ребёнком на руках. Пустая колыбель ждала. Но я не положил его сразу. Почему-то стоял у окна, держа сына, и смотрел вниз, на двор, на карету, на мокрые камни.

Там она провела ночь. В холоде. С больной рукой. С больным желудком. С ненавистью ко мне и с уверенностью, что в доме, куда её не пускают, находится ребёнок, которого надо защитить.

Она не обязана была это делать. Эта мысль пришла неожиданно. И неприятно. Как удар под рёбра. Она не была обязана. Могла уехать домой.

Могла устроить скандал в обществе. Могла написать адвокатам, родственникам, старым знакомым мужа, всем, кто с удовольствием раздувал бы трагедию в доме Моравиа, как огонь в сухой соломе. Могла плакать у портрета дочери. Могла слечь. Могла проклинать меня издалека, в безопасности своего поместья, за высокими стенами.

Но она осталась. Сначала на дороге. Потом в моём доме. Потом в детской. И дошла до правды, которую я не увидел.

Я опустил глаза на сына.

— Твоя бабушка, — произнёс я тихо, почти с раздражением, и слово «бабушка» прозвучало странно, чужеродно в этой комнате, — совершенно невыносимая женщина.

Я задумался над словом “бабушка”.