Жвачка 2 - Э. Мадес

голосом. Сегодняшний инцидент в кабинете Шона никак не отпустит. — Я боюсь только одного: что он поиграет с ней, как с куклой, и исчезнет. А именно так всё и будет. Мой дед и Аристов — они из одного теста, оба фанатики своего дела. Матвей уедет в Россию, это вопрос времени. Наша жизнь здесь, работа Шона — здесь. Мы никуда не сорвемся. Ты представляешь, какая это будет травма для ребенка? Я пыталась достучаться до этой каменной башки, но там глухо…

Лиам молчит, внимательно изучая мое лицо.

В комнате тихо, лишь еле слышное сопение Эмми и тихий саундтрек на экране. Последние титры заканчиваются, экран вспыхивает заставкой.

— Ми, я очень хорошо отношусь к Шону, — мягко говорит он. — Я сам вас познакомил, Миллер стал мне близким человеком. Но ты… ты уверена, что любишь его? Уверена, что идешь верным путем?

— Ой, только не продолжай, Ли. Просила же.

Гляжу в потолок, пытаясь облечь свои чувства в слова, которые друг поймет, делаю глубокий вдох.

— Я влюблена в Шона. Он чудесный, надежный, с ним спокойно. Это как… в тандеме крутить педали на катамаране, держась за руки. Есть спелые фрукты, наслаждаться вином на закате и знать, что берег близко. Улавливаешь суть?

Лиам молчит, и я продолжаю, чувствуя, как внутри начинает искрить от больных воспоминаний.

— А с Матвеем — это бег под проливным дождем. Когда вокруг молнии пляшут, а ты босиком по лужам прыгаешь в надежде, что пронесет. Или вот тебе еще аналогия: сплав на байдарках, где впереди — водопад. Ты точно знаешь, что вот-вот разобьешься, но упорно гребешь. Надышаться не можешь, страсть такая, что воздух мерцает. Но страсть эта — как спичка. Вспыхнула и догорела. А дальше — ломка. Страшная, черная пустота без этих мерцаний.

Я опускаю руку на грудь, туда, где под ребрами частит пульс.

— Матвей занимает во мне огромный пласт. Я никогда его не забуду и буду любить… через Эмми. Не зря говорят: первая любовь — самая сильная, ей нужно переболеть. Я столько болела им, Ли… Столько выла от этой боли.

Выдыхаю придавившую к дивану накопленную усталость.

— Больше не хочу. Хватит с меня катастроф.

Лиам внимательно дослушивает и едва заметно моргает. Тема закрыта. Он больше не полезет, я вижу это по его глазам.

— Я люблю вас, мои девочки. Очень сильно, — шепчет, расплываясь в нежности, и осторожно забирает спящую Эмми с моих колен. — Вы — моя семья. Кроме вас, у меня только бабка старая и её вредная кошка. Знай: я всегда на твоей стороне. Даже если в конечном счете нам придется кого-то прикопать под соснами.

Он по-доброму усмехается, целует меня в лоб, прямо как несколькими часами ранее Миллер, и уносит мармеладку в детскую.

Оставшись одна в тишине гостиной, медленно растворяюсь. Силы покидают, их нет даже доползти до ванной, о которой мечтала весь вечер. Кое-как добираюсь до спальни, наспех обмываюсь и, натянув старую растянутую майку «Pink Floyd», ныряю под одеяло к Эмми. Вдыхаю её сладкий запах — смесь любимого шампуня и детского сна.

Это и есть мой берег. Мой покой. И завтра я сделаю всё, чтобы его не разрушила одна-единственная «молния» из прошлого.

23

— Мамуль, вставай! Скоро Мо придет!

Сокращенное имя биологического отца срабатывает лучше любого будильника. Вылетаю из сна на поверхность, как ныряльщик за глотком воздуха.

Голова кружится от резкого подъема в сидячее положение, сердце частит, в ушах — гул. Смотрю на Эмми, которая в восторге подпрыгивает в ворохе одеял.

Изображаю карикатурно недовольную мину, зарываясь лицом в подушки.

«То, что мертво, должно остаться таковым. Оставь меня здесь, мармеладка…» — прокручиваю в голове, пока дочь с упорством маленького бульдозера пытается вытащить мой «труп» из постели за ногу.

— Мамуль, зубы! Быстро! А то не успеем!

Эх, если бы твоего папашу можно было отпугнуть запахом изо рта, я бы втерла в десны пару головок чеснока для эффекта. Жаль, Аристов — придурок обыкновенный, а не вампир. Чеснок его не возьмет, а кровушки он сегодня попьет всласть.

Поддаюсь, подыгрывая маленькой силачке. В последний момент одного из рывков выскальзываю из-под одеяла, подхватываю кроху на руки и кручу, целуя в любимое пузо.

— Ничего себе! Ты когда успела так подкачаться? Признавайся, вы с Ли тайком от меня в зал ходите?

Под визг и щекотку тащу ее в ванную. Утренние ритуалы, брызги, зубная паста с блестками.

— Хочу ушки! — приставив ладошки к затылку, заявляет дочь, едва берусь за расческу.

Скручиваю ей две забавные дульки. Себе сооружаю «воронье гнездо» — небрежный пучок с выбившимися прядями. Наряжаться? Быть элегантной? Черта с два. У меня выходной. Я хочу свои безразмерные треники, которые болтаются на бедрах и не сковывают движений.

Эмми солидарна с моим «бомж-стайлом», влезает в мягкий спортивный костюм.

Кроме нас дома никого нет: ночью в одной из галерей Лиама случился потоп, и он улетел спасать искусство. Перспектива остаться с Матвеем один на один не греет ни разу.

Но что уж сделать?!

Только собираюсь уточнить, во сколько мы ждем «дорогого гостя», как звонок в дверь бьет по ушам.

— Это он! — Эмми подпрыгивает, как заведенная. — Пошли скорее!

Смотрю на часы.

Блин. Еще и десяти нет. Я даже колумбийское топливо в себя залить не успела, не то что резиновые сапоги натянуть, чтобы по лужам в «грозу» прыгать.

Дочь несется вниз, спотыкаясь через ступеньку. Я же намеренно замедляюсь, буквально вплывая в холл с призрачной надеждой: вдруг Аристов решит, что дома никого нет, и свалит вдаль?

Это он умеет, я помню.

— Мо-о-о-о! — пространство разрезает ультразвуковой визг. — Идем скорее! Я тебе всё покажу!

Эмми с порога зазывает «гостя дорогого» на экскурсию, нетерпеливо вытягивая руки. На Аристова я не смотрю — это выше моих сил и остатков достоинства.

— Доброе утро, разбойница, — его голос густой, обволакивающий.

Мне в это утро добра отсыпать не собирается.

— Здравствуй, — бросаю через плечо, пропуская Матвея внутрь. — Эмс, что нужно сделать первым делом, когда с улицы пришли?

— Эм-м-м… Руки?

— Умница. Проводи гостя в ванную.

Опускаю её на пол, проходясь взглядом по его «экипировке». Облегающая белая майка, выгодно подчеркивающая тон кожи и каждый чертов мускул, сверху — расстегнутая фланелевая рубашка в клетку. Темно-синие джинсы. Взгляд на мгновение застревает на подбородке, покрытом густой темной щетиной. Выше него смотреть нельзя. Денжер.

— Мы еще не завтракали. Составишь компанию? Чай, кофе… Хочешь что-нибудь?

Чувствую его пристальный взгляд кожей — по спине бегут непрошеные мурашки.