Жвачка 2 - Э. Мадес

Глупая. Шон сейчас не видит ничего, кроме моих губ. Ему плевать на тебя, малолетку, и всю твою мерзкую семейку точно так же, как и мне.

Дверь закрывается с звонким клацанием замка. А следом чувствую сквозь органзу прохладу дверного полотна.

Дополнительный щелчок проворачиваемого Шоном замка звучит как стартовый пистолет.

Этот звук отрезает нас от внешнего мира, мгновенно давая понять — нам никто не помешает.

Время сходить с ума!

Шон придавливает меня бедрами и тут же набрасывается на мой рот безумным поцелуем, смывающим все обиды, скопившиеся за эти дни.

Отстранившись, забирает из моих рук пакеты и, всё так же не сводя с меня глаз, опускает их к моим ногам.

Его поцелуй — это не нежность, это голод. Жадный, выжигающий, будто он пытается вытравить из меня вкус последних двух дней. Он вжимает меня в дверь, прикусывает подбородок, продвигаясь ниже. Руки по-хозяйски впиваются в талию, сжимая ткань. Низ живота откликается тяжелым спазмом предвкушения.

— Скучал… — хрипит он куда-то в шею. — Чертовски скучал, детка.

Его губы соскальзывают ниже, выжигая дорожку к ключицам. Уверенные, знающие все мои слабые точки пальцы нетерпеливо рвут пояс тренча.

— Глупая ссора, — выдыхает он в ложбинку между грудей. — Больше не хочу так. Давай нормально… Пожалуйста.

Его нырнувшая под подол рука подхватывает бедро, заставляя меня податься навстречу. Я почти позволяю себе провалиться в этот омут, почти выдыхаю, отдаваясь знакомому ритму…

— Ты… извини за Ингрид, — подцепив зубами бретельку, стягивает её вниз. — Она из-за Аристова… тяжело переживает. Приходила поплакать.

Удар. Словно на самом пике гран-жете — во внезапно возникшую ледяную стену.

Внутри всё замирает. Глухо. Остро. Я цепенею под его руками, и этот миг «недо-реакции» не остается без внимания Шона.

Он отстраняется. Медленно, заглядывая мне в глаза, ищет ответы. Воздух в кабинете в секунду становится разреженным.

— Ты мне не веришь, Ми?

Я поднимаю дрожащую руку, касаюсь его колючей щеки, заставляя сфокусироваться на мне. Пытаюсь воскресить то желание, которое только что плавило кожу.

— Верю, — шепчу я.

Потому что обязана. Потому что, если я не буду верить, всё наше «долго и счастливо» разлетится.

Доверие — это же фундамент, да? Значит, нужно просто закинуть свой «отбойный молоток» подальше, укрепить грунт.

Нужно уметь учиться на ошибках — своих и чужих.

Шон возвращается ко мне, снова целует — резче, быстрее.

Потерявшие осторожность руки нетерпеливо цепляются за кружево, оттягивая его вниз, сжимают нежную кожу. Я закрываю глаза, запрокидываю голову, уже зная, как буду растворяться в этом знакомом жаре, но… совершаю ошибку.

В голове ослепительной вспышкой — ночная панорама города и прохлада террасы.

Другие руки. Другая, ломящая тяжесть. Другое дыхание, от которого веет опасностью, а не покоем. Матвей.

Резко открываю глаза. Сердечный ритм в голос срывается, подхватывая дыхание.

— Черт… — шепчу я, едва шевеля губами.

Вспомнив о своем предательстве.

— Шо… прости, — мягко, но настойчиво отстраняюсь.

Шон замирает и медленно, дюйм за дюймом, убирает руки.

— Что-то не так?

Делает шаг назад, оглядывая меня. В и без того душном кабинете исчезает остаточный кислород.

— Я должна тебе кое-что сказать…

По тому, как меняется его взгляд, делаю вывод: догадывается, о чем пойдет речь. Из него вымывается страсть, остается только ледяная собранность. Жесткая, профессиональная выдержка.

— Матвей? — коротко, как выстрел.

Не в силах выдержать этот взгляд, согласно киваю.

— Он остается. Сказал, что хочет… — запинаюсь на больной для Шона теме, — быть ближе к Эмми. Вроде как решил принять предложение Дейва. В общем, до боя он точно будет здесь…

Тишина. Настоящая, вакуумная.

Вот она — стабильность и безопасность, которую я ощущаю рядом с ним. Шон не взрывается, не швыряет стаканы при ссоре в стены. В отличие от Матвея, которому всё перечисленное присуще, он просто выдыхает — долго, тяжело, будто пробитый мячик. Отходит к столу и, уперев в него руки, низко опускает голову. Плечи напряжены так, что, кажется, сейчас лопнет ткань рубашки.

Я жду. Пять секунд, десять… вечность.

— Я не хочу сейчас ругаться, — говорит наконец спокойным голосом. — Правда не хочу.

Подняв свой потемневший серо-зеленый взгляд, устало качает головой.

— Мне нужно… переварить. Всё нормально, Ми. Правда.

Ложь. Ничего не нормально. Но он держится за свою «правильность», как за последний оплот.

— Давай не будем продолжать. У меня еще гора работы. А тебе… тебе лучше поехать домой к дочке.

Он подходит снова. Аккуратно. Без капли того голода, что сжигал его минутой раньше. Целует как-то слишком целомудренно, почти по-отечески, в лоб.

— Мы поговорим завтра. Хорошо?

Соглашаюсь, позволяя проводить себя к выходу и поймать такси.

На прощание обнимаемся, как ни в чем не бывало. Он еще раз сухо чмокает меня в щеку и, поблагодарив за организованный ужин, закрывает дверь.

Шон — хороший, любящий, готовый ради меня на многое.

Я же — лживая дрянь и предательница.

Дом встречает уютным полумраком. Иду на свет в гостиную: там, на огромном разложенном диване, — импровизированный кинотеатр, забитый плюшевыми зрителями.

Эмми и Лиам в десятитысячный раз пересматривают мультик про эмоции. Угадайте, кому досталась роль Брезгливости? Ха! Мармеладка авторитетно заявляет: это потому, что она самая стильная и красивая. Ну, по крайней мере, не синяя пухляшка с вечно мокрыми глазами — и на том спасибо. Лиаму, к слову, достался Страх. Попадание стопроцентное, считаю, — такой же местечковый истероид.

Скинув вещи в корзину для стирки, переодеваюсь в мягкий спортивный костюм и возвращаюсь в кинозал. Приземляюсь к ним.

Эмс в подробностях делится днем, проведенным с папой: какое мороженое ели, где кормили птиц, как прятались от Лиама в домике, играли на площадке.

И как всё было здорово.

— Мо сказал, что прийдет завтра в гости, — между делом роняет она.

Новость настолько «шикарная», что я едва не растекаюсь лужицей прямо на ковре.

Негодую.

У меня завтра единственный выходной. Я планировала провести его в тишине: испечь вишневый клафути, запечь мясо… Тошнота подступает к горлу, весь настрой сдувает одним коротким «обещал». Давлю в себе эту перемену, чтобы не расстраивать дочь.

Спустя полчаса Эмс засыпает прямо у меня на коленях, пока я лениво перебираю её непослушные пряди.

— Знаешь, Ми, я наблюдал за этим твоим бойцом… — внезапно подает голос Лиам.

— Он не мой!

— Да-да, как скажешь, — отмахивается, будто от чего-то несущественного. — Так вот, мне кажется, он действительно рад. Ну, тому, что Эмми его. Мы ведь столько раз его обсуждали, фантазировали, как всё могло сложиться… Лично мне кажется…

— Лиам, я не хочу об этом, — перебиваю дрожащим