Жвачка 2 - Э. Мадес

— Да неужели?! — цежу сквозь зубы.

— Поговорим? — дёргает подбородком в сторону и отдаёт Эмми. Не мне. Просто игнорирует мои протянутые руки и передаёт ребёнка Лиаму.

Злюсь — сил нет.

Аристов тоже кипит.

Решаю сменить тактику: расплываясь в приторно-дурацкой улыбке и кокетливо склонив голову, мурчу:

— О чём же нам говорить? — Голос — чистый сироп, только пальчик указательный прикусить для полноты образа паиньки.

— Не выводи меня, Мирослава! — припечатывает «Мо». Эмми вздрагивает от его тона. — Не бойся, малыш, мы с твоей мамой просто обсудим детали. Я только попрошу разрешения прийти на твой концерт, — он делает паузу, сужая глаза до опасных щелей, — и на день рождения тоже.

Вот же мармеладина… Всю подноготную выдала…

— Хорошо, но всё по дороге, мы опаздываем. — Перевожу взгляд на Эмми, внимательно разглядывающую нас. — Лиам, в рюкзаке сэндвич и сок. Идите вперёд, мы за вами.

— О чём ты хотел поговорить? — интересуюсь невинно, поправляя макияж через фронталку. Глаза красные, тушь посыпалась — видок тот ещё.

— А не о чем, блядь? — взрывается Матвей. — Разбойница, то есть… Эмми сказала, что ей скоро четыре. Если я правильно складываю два плюс два, она моя. — Охренеть математик. Филдсовскую премию парню, срочно!

— Хотя я не уверен. Не знаю, с какого момента ты начала спать с этим хохлатым педиком.

Резко торможу. Матвей делает пару шагов по инерции и оборачивается. Смотрит вопросительно.

«С какого момента?» Он это серьёзно?

Понять не могу, вернее, поверить: он меня что сейчас, попрекнул полигамными нравами?

Даже разубеждать не буду этого истукана Моайского (моаи — монументальные каменные статуи на острове Пасхи). Какой смысл воду в ступе толочь?

— Она моя? Только не ври мне, — на секунду в его глазах вспыхивает что-то похожее на надежду… Да нет, бред же. — Я ведь и проверить могу.

— Она — моя! — отрезаю, возобновляя шаг. — От тебя там только цвет глаз и генетический материал. Поздравляю, Матвей Андреевич, ваша сперма оказалась на редкость живучей.

— Пиздец, блядь.

И тишина в эфире.

В принципе, примерно так я всё и представляла. Только в моих фантазиях Матвей после этих слов просто молча срывался в закат, сверкая фарами в облаке пыли.

— Ой, да расслабься. Нам от тебя ничего не нужно, — не отказываю себе в удовольствии задеть этого мудилу плечом. — Так что не парься, Аристов. Езжай спокойно строить свою бойцовскую империю, у нас всё отлично.

— Помолчи. Дай в себя прийти. — Он смотрит перед собой, взгляд остекленевший. Бубнит что-то под нос, едва разбираю: — У меня есть дочь… И когда, по-твоему, я должен был об этом узнать?

Игнорируя вопрос, ответ на который — «никогда!», продолжаю гнуть свою линию.

— Как ты понимаешь, на алименты не претендую. В августе я выхожу замуж, Шон оформит опеку…

— Этого не будет! — Он разворачивается так резко, что я невольно втягиваю голову в плечи.

— Да с чего вдруг? Такая тяга к отцовству проснулась? — иду в контратаку, а внутри всё дрожит. — Мы были тебе не нужны. Не интересны. С чего вдруг сейчас? У меня всё хорошо, я наконец влюбилась и строю своё счастье? Обязательно надо влезть?

Я помню слова Лёшки: «Искал, сходил с ума». Но мы здесь, в этой точке, только по его вине. Моё сердце слишком часто разбивалось об этого человека, чтобы я дала ему ещё один шанс.

Хватит.

Матвей же сокращает дистанцию в один шаг, нависая так, что мне становится нечем дышать.

— Влюбилась… Поздравляю, блядь! — желваки на скулах перекатываются — красиво и страшно. — Ты мне это при каждой встрече сообщать будешь? Или как мантру повторяешь, чтобы самой не забыть?

Матвей улыбается своими идеально ровными зубами, только в этом оскале ни капли радости и дружелюбия.

— Рад за тебя. За «костюма» твоего рад.

Он делает шаг ко мне, вставая почти вплотную. Взгляд — пустой и ледяной, как у человека, который только что вышел из зоны взрыва.

— Про удочерение забудь. Слышишь? При живом отце этого не будет. Только через мой труп чужой мужик будет водить мою дочь за руку, пока я стою в стороне. Этого. Не. Будет. Никогда.

Мой рот открывается и закрывается. Язык немеет от концентрации невыплеснутой желчи.

— А теперь замолчи, — от его вкрадчивого тона давлюсь собственным ядом. — Пока я нахрен не придушил тебя, Мирослава. Сейчас мы идём смотреть, как танцует НАША дочь. Будем улыбаться и громко хлопать. А завтра я приду, и мы всё обсудим.

— Но… — Мой протест глохнет на взлёте.

Наткнувшись на хищный прищур Матвея, невольно сжимаюсь. Последний раз он смотрел на меня так же угрожающе много лет назад — когда я, захлёбываясь слезами, признавалась этой скотине в чувствах. Тот же холод, та же беспощадность.

— Мо, мама разрешила? Ты идёшь смотреть на меня? — Эмми подлетает к нам, сияющая от восторга.

Лицо Матвея мгновенно меняется, при виде дочери он снова кажется мягким и пушистым. Так и тянет погладить. Он подхватывает её, и я замираю.

Господи, я просто надеюсь, что он действительно вдохновился идеей отцовства, а не использует ребёнка как инструмент для мести.

От этих мыслей по коже продирает морозец.

Погружённая в себя, не сразу замечаю, что мы поравнялись с ребятами. Фразы долетают глухими обрывками: Лёшка с Лиамом уже вовсю планируют поход в «Баскет Романс» после выступления, Эмми что-то восторженно доказывает Матвею.

Это случилось.

Новости о внучке, племяннице, правнучке — моя семья обрадуется, я в этом не сомневаюсь. Аристов в курсе, и ладушки. Самая большая проблема, способная сотрясти всё вокруг, — реакция Шона.

Думаю об этом всё проплывающее мимо меня выступление. Я стою в кулисах, смотрю на сцену, но не могу поймать фокус. Ученицы, связки, ошибки — всё превратилось в смазанное пятно. В голове набатом бьёт только одно: как выйти из этого с наименьшей кровью? Шон спит и видит, как «русские медведи» улетают в свой морозный край навсегда. Как объяснить ему, что, беря меня в жёны, он получает Аристова в… родственнички? Что вместо роли отца ему светит роль отчима на вторых ролях?

Растираю ноющие виски. Кажется, череп сейчас треснет от давления на две части.

— Шон… — беззвучно шепчу, глядя в пустоту кулис. — Нам нужно поговорить. О чём-то серьёзном, да. О том, что удочерения не будет. По крайней мере, не так, как мы планировали. Я люблю тебя, — люблю же? — Шон, нам надо…

Выбираю в уме самые нейтральные слова, стараясь унять дрожь в руках, как вдруг…