Жвачка 2 - Э. Мадес

Голос срывается, дыхание рвётся.

Я хватаюсь за голову, сжимая виски, будто так можно остановить бурю внутри.

— Я… — он заминается. Впервые вечно уверенный и весёлый Лёшка настолько сосредоточен. — Я должен тебе сказать. Думаю, сейчас самое время.

Поднимаю на него взгляд. И мне совсем не нравится, как он на меня смотрит.

— Я вообще-то… должен был встретиться тут с Мотей. Подумал, что, может, вам будет что обсудить на нейтральной территории. Ты не серчай, котён, я за вами наблюдал, мне показалось, это нужно вам обоим.

Он быстро высыпает свои оправдания, а до меня критически медленно доходит вся суть несущейся на меня катастрофы.

Тишина.

Глухая, как удар.

— Что? — выдыхаю.

— Я думал, что это правильно, — он нервно проводит рукой по затылку. — Ты, он… столько лет. Это же бред, Мир. Я решил… подтолкнуть.

Меня сотрясает, рыхлая почва под ногами приходит в движение.

— Леш, я на стрессе, кажется, плохо тебя поняла. Ты… что сделал?

— Я ему позвонил. Он уже был тут, сейчас придёт к нам и поможет…

Секунда.

Вторая.

— Ты… ему… позвонил…

Бесцельно повторяю его слова, а потом сгибаюсь пополам в истеричном, надрывном смехе. Лёша делает шаг ко мне, пытаясь поймать за плечи.

— Я хотел как лучше, Мир…

— Да пошёл ты со своим «как лучше»! — выпаливаю. — Только его здесь не хватало. Только, блин, Аристова!

Хватаю Лёшку за куртку, притягиваю к себе и смотрю в упор без намёка на улыбку.

— Ты ничего ему не скажешь. Слышишь? Ни слова про Эмми. Лиам, ты тоже! — Почти срываюсь на крик. Ещё не хватало объяснять Матвею, что я потеряла нашу дочь, о которой он знать не должен. Никогда, желательно.

— Мир…

— Ни слова, Леш! Мне плевать как, но ты уберёшь его отсюда. Немедленно!

Секунда.

И впервые за всё это время голос ломается не от паники — от злости.

Он тяжело выдыхает, смотрит с сожалением и грустью. Понимаю, что, наверное, была груба и обидела его. Позже извинюсь за это.

— Поздно, — произносит, глядя мне за спину, Ли.

И добавляет, чуть кивнув вдаль:

— Он её нашёл.

Я долго готовила себя к этому моменту, знала, что чуда не случится и рано или поздно он настанет. Лучше бы, конечно, поздно — после свадьбы и удочерения.

Было бы хорошо: моя семья прилетела бы на празднование, правда бы вскрылась, но к моменту, пока дошла бы до Аристова, дело было бы сделано.

План был хорош, Лёшка подкачал. Но, несмотря ни на что, я пребываю в абсолютно алертном состоянии.

Было и было. Будь что будет.

Левая часть груди ноет при виде быстро приближающейся крупной фигуры с моей мармеладкой на руках.

Можно готовиться сколько угодно, ища подходящий момент, но сложится всё в конечном счёте волею судеб.

А как иначе назвать стечение обстоятельств, при которых среди тысяч прохожих именно он нашёл нашу дочь?

Внутри всё цепенеет.

Смотрю на них и задыхаюсь от горечи. Мой извечный спасатель. Тот, кто сотни раз вытаскивал меня из передряг в детстве, тот, в кого я тайком была влюблена, тот, кто исчез, когда был нужнее всего на свете.

Правый бок в память о прошлом неприятно вибрирует.

Холодный асфальт, на который я рухнула в обморок прямо посреди Пятой авеню и Бродвея, раздавленная одиночеством, страхом и обидой. Я звала его в бреду, шептала его имя, пока меня везли в больницу, очнулась в окружении пищащих аппаратов и бесконечных трубок.

Помню Лиама, застывшего тенью в углу палаты, и новость, которая оглушила, напугала и привела в восторг одномоментно: третий месяц.

Я так глубоко зарылась в свои страсти по Матвею, что даже не заметила, как во мне проросла новая жизнь. Как же я ругала себя за то, что едва не потеряла её тогда. Из-за него. Из-за того, что в самый страшный момент он выбрал не меня.

Матвей — тот ещё эгоист. Всегда своё «я» вперёд выпячивал.

И вот он идёт — прижимая к себе мой смысл жизни.

Моя маленькая Эмми на руках у профессионального блядуна, который не сумел сохранить нас.

Картинка настолько правильная и одновременно неуместная — глаза себе хочется выцарапать.

Он не имеет права её трогать. Не имеет права так на неё смотреть.

Она моя!

Я сотни раз прокручивала, как сообщу ему о мармеладке. Как бы ни хотелось, это бы случилось — не могло не случиться с учётом того, как эта скотина втёрлась в доверие моей семьи и заняла там самую нагретую подушку. Сотни остроумных фраз, копившихся из месяца в месяц, из года в год, исчезли — ничего. Весь богатый вокабуляр испарился, уступая место нестерпимой злости.

Она подговаривает сорваться и нестись отбивать свою драгоценность.

Он что-то говорит ей на ухо, и Эмс оборачивается. Она моя копия, только глаза его. Интересно, догадался уже или это только произойдёт?

Материнское сердце обволакивает любовью.

— Ты только не ругай Мо, он не незнакомец, он мой новый друг. — Выпучив глаза, торможу в паре метров. «Мо»…

Аристов, вросший в газон, тоже смотрит своим жгучим шоколадом. Значит, не догадался ещё — камень же.

— Мамуль, ты не плачь, я нашлась.

— Вижу, мармеладка.

Тепло улыбаюсь дочке, протягивая руки. Забрать хочу и спрятать. Матвей не разделяет моих желаний — отворачивает МОЮ дочь в сторону, пряча от меня же. Совсем охренел?

Смотрит поочерёдно на неё, на меня, думает что-то в башке своей каменной.

— Отдай! — требую, притопывая для верности ножкой. — Дочку мою отдай!

— Твою дочку?

— Э-э-э-э-э-э-эмс!! — грозно вопит спешащий к нам всклокоченный Лиам. — Я тебе шею сейчас намылю!

Следом за ним идёт Лёша, на лице которого сменяются все возможные виды удивления.

Анекдот, ей-богу.

Вся моя жизнь — чёртов анекдот.

— Отдай, говорю, — не говорю, а рычу, готовая кидаться. Он, может, и чемпион, но против разъярённой матери — ноль.

— Мамочка, не ругайся, я спряталась за дерево, хотела напугать Ли и потерялась, Мо нашёл меня, и мы искали Ли вместе, а потом побежали к его красивой подруге — она в беду попала. Давай поможем ему? А потом пойдём на концерт, Мо обещал.

Тишина закладывает уши.

Мы вчетвером застыли в этом дурацком стоп-кадре, переваривая детский лепет. До меня не сразу доходит смысл слов о «красивой подруге», поэтому сначала кровь бросается в лицо. «Потащил ребёнка спасать очередную одноразку?» Лиам бледнеет на глазах, Лёшка издаёт короткий нервный смешок — кажется, он единственный, кто оценил масштаб сюрреализма. А мой