Жвачка 2 - Э. Мадес

Когда я вырасту, я хочу быть как он — он самый крутой чувак из всех, кого я знаю.

Сегодня мы должны поехать на треньку сразу после обеда.

Я обожаю каждый день здесь. Если бы можно было выменять все желания на днюху, я бы попросил только одно — стать Мечниковым. Чтобы Ким моим был братом, а тётя Настя — мамой, которой я реально нужен, а не просто «накормлен и ладно».

Я бы с радостью поменялся местами с Жвачкой. Отдал бы ей свою комнату и все игрушки, лишь бы занять её место в этой семье.

Мелкая бесит. С ней скучно, у неё вечно лапы липкие, а ещё этот запах… конфет и розовой «Хуба-Бубы».

Ненавижу, до тошноты.

И братом ей быть не хочу.

— Идём играть, Мирка! — орёт Ким, не сводя глаз с телека.

У нас «Теккен» в самом разгаре, рубимся на смерть, а он тащит её сюда.

— Нафига ты её зовёшь? — шиплю, чтобы тётя Настя не услышала. — Давай во двор свалим, пока не прилипла. Сейчас опять своих балерин притащит, будем «чай» из пластика пить.

Кима сестра не раздражает — не его же она допекает. «Мо, покатай на спине», «Мо, давай танцевать». Бесит, что имя коверкает. Чувствую себя дедом из рекламы сиропа от кашля. «Доктор Мом», блин.

— Да ладно тебе, — Ким хитро щурится, не выпуская джойстик. — Мама сказала — полчаса. Давай типа в прятки? Она заныкается, а мы продолжим рубиться. Скажем — хорошо спряталась, не нашли. Делов-то.

— Ла-а-адно, — тяну, закатывая глаза до затылка. — Эй, Буба! Играем в прятки. Я вожу, вы ныкаетесь.

Липучка выныривает из-за угла мгновенно. Чумазая, волосы в разные стороны — натуральное чучело-мяучило.

— Чур тогда с догонялками! — визжит так, что в ушах звенит.

— Окей… Прячьтесь! Считаю до ста. Только в доме, на улицу ни ногой. Один… два… три… четыре… пять…

Ким тут же прикручивает звук на телике, чтобы не спалиться перед матерью.

— Видишь? Свалила. Давай реванш, только по-тихому.

Хорошо, что она мелкая и пока не догоняет, как мы её технично слили. Вот бы она вообще испарилась. Насовсем. Чтобы никогда больше не видеть эти розовые банты и липкие лапы.

— А-а-а-а-а… Мо-о-о! — не проходит и десяти минут, как этот ультразвук прошибает стены. — Мо! Помоги! Я застряла!

Ну зашибись, поиграли. Реванш накрылся тем самым… розовым.

Сейчас.

— Ли, Ли, помоги, помоги, Ли, нога застряла.

Поворачиваю голову на пронзительный визг — эффект дежавю срабатывает моментально, окатывая ледяной волной.

Я сворачиваю на дорожку, ведущую к детской площадке Хайкшер.

Крик, детский смех, грохот пластиковых качелей на металлических цепях — шум, который обычно я отсекаю как лишний внешний раздражитель.

Никогда не думал о детях, всегда параллельно было: у многих друзей, знакомых уже по несколько таких спиногрызов. Может, просто смирился, что своих не будет. Ниночку я вряд ли встречу, а при других раскладах не втыкает перспектива.

Редко когда проявляю внимание к этим недолюдям. Но сегодня что-то заставляет меня затормозить и посмотреть. Обернуться на крик.

Новые триггеры?

Я точно болен, по прилёту нужно записаться на сессию. Давно рецидивов не случалось, эта поездка нехило труханула. Маякующая перспектива сорваться в бездну не радует.

Хм… ладно, возможно, есть что-то забавное в детях и их манере смотреть на мир. У них всё просто, легко, они искренне радуются всему и знают, что кто-то их обязательно подхватит, защитит. Привилегия, недоступная взрослым. Особенно если этот взрослый — тридцатилетний мужик, боец с весом под сотку.

Ловлю себя на том, что скалюсь собственным мыслям. Может, когда-то и я созрею: возьму пацана из детдома, буду вкладываться в него, как Константиныч в меня когда-то.

В глазах рябит, грудину выносит, фантомы и грёбаное дежавю загребает.

— Крути меня, Ли… ахаха… уииии… крути, Ли, крути…

Мир сужается до размеров одной точки. Внутреннее ПВО выдаёт критическую ошибку, и все системы организма просто отключаются.

Взрыв.

— А теперь догоняй!!!

Подошва кроссовок в асфальт врастает, пошевелиться не могу. По ощущениям, кровь в венах мгновенно схватилась бетоном — холодным и тяжёлым.

Как, блядь, это отключить?

Каждый последующий вдох через усилие выходит. Лёгкие заполнились кусками свинца. Я просто стою и смотрю, как маленькая проекция моего персонально кипящего котла улепётывает от высокого, на вид хлипкого парня.

Кто он ей? Отец? «Ли»? Отчим? Дядя? По тому, как он за ней носится, как ловит каждое движение, видно, что девчонка для него — центр вселенной. Едва ли можно с таким обожанием относиться к чужому ребёнку.

Улыбнуться тянет, девочка и правда прикольная. При более детальном рассмотрении ясно — не моя она Бу. Моя была плавнее и мягче, чувствительная, вечно с влажными голубыми глазами, эта же — разбойница, с чёрным тяжёлым взглядом.

Я никогда не хотел детей. Мысль о них вызывала либо скуку, либо желание свалить на другой край света. Но сейчас я смотрю, как она морщит нос — точь-в-точь Мечникова, и вместе с тем чувствую, как внутри с оглушительным треском лопается что-то.

В груди не просто ломит — там всё перемалывается в крошку.

Оглушительная мысль — я хочу такую же.

До скрежета зубов, до ломоты в костях хочу, чтобы у меня была такая разбойница.

Её продолжение.

— Тук-тук.

— Кто там?

— Рецидив.

А ещё это внезапное. Новое. Липкое, тёмное — оно парализует не хуже прямого пропуска в челюсть. Раньше я знал нечто похожее, ревность. Чувство это всегда к одной-единственной женщине было.

Женщина эта всегда умела протащить меня мордой по дну.

Что ж за новое чувство? Я захлёбывался этим дерьмом в прошлую пятницу на арене, а потом в лаунже, когда смотрел, как выскочка в дорогом костюме гладит её плечи через прозрачную ткань. Крышу сорвало. Хотелось доказать всем — и в первую очередь себе, — что я тоже так могу.

Имею право.

Доказал. Отхватил по щам так, что челюсть клацнула.

Потираю вспыхнувшую щёку и до сих пор не верю: никогда в жизни меня не били женщины. Тем более за полученное удовольствие.

Бесит меня Миллер. И дело не в его бабле или брендовых тряпках — плевать я хотел на его серебряную ложку во рту. Меня бесят его права. Мирослава сама выдала ему лицензию на себя, приняв предложение. Этот «костюм» может подойти, обнять, прижать её к себе и целовать у всех на виду просто потому, что ему, блядь, захотелось. А я стою за чертой. Моё место даже не во френдзоне — я где-то в глубоком