Жвачка 2 - Э. Мадес

Зря только квартиру менял. Один хер и ковер похожий через время купил.

Вернувшись в один вечер домой, я раскурочил всё к хренам: стол, стулья, два зеркала — вдребезги. Одно из них я добил телефоном — впечатал его в стекло с размаху, потом нереально было разобрать, где остатки зеркала, а где — экран. Всё смешалось в одну блестящую крошку.

Сверкающие осколки — последнее, что помню. После ничего. Темнота, провал в памяти. Выпал из реальности на несколько суток, сам не понял как.

Константиныч поднял кипиш, пацаны говорили «заяву» на третьи сутки писать ходил, прикололись, конечно, сложно представить старого пса в ментовке по такому поводу.

На четвёртые, что ли, меня нашёл Ким — времени осушить весь мини-бар мне в тютельку хватило.

Ким подвалил ровно в моменте, когда я дохлёбывал остатки со дна последней бутылки, сидя на полу.

Втыкал в панораму.

Город светился внизу, а я — полностью потух.

В одной руке — «Курвуазье», который я глушил из горла как последнее чмо. Спецом напоследок оставил, ею начатый.

В другой — флакон шампуня. Я им, блять, занюхивал.

Дно пробито.

Пиздец как он есть, и мне в том состоянии было чертовски уютно.

Не помню, чтобы Мира хоть раз пользовалась парфюмом. Она всегда пахла ягодами — один и тот же горьковато-сладкий шлейф через всю жизнь.

В пять лет этот запах сопровождал её косички, мелькающие перед теликом, мешая рубиться в приставку, доводила меня до белого каления.

В шестнадцать — он стал вкусом нашего первого поцелуя, если то касание можно так назвать. Других целовал после, а её вкус к губам прилип и несколько дней отравлял.

Малышка Бу. Тогда она подставила мне сердце, а я по нему треснул. Кайфовал даже, что наконец «отлипла», чувствовал себя свободным… Каким же тупым самонаёбом это оказалось.

Торкнуло гораздо позже, смекнул, что подсознательно ищу эти ягоды в каждой встречной-поперечной. И не нахожу.

В ней нашёл. Когда обнял уже взрослую Бу, и этот родной запах ударил по рецепторам похлеще любого допинга.

Посыпался. Понял: вот оно, моё. Хочу только так — просыпаться и засыпать, уткнувшись в её волосы, вдыхать этот личный сорт безумия. Меня затянуло в зависимость так мощно, что даже комбо «коньяк с её шампунем» больше не казался зашкварным.

Просто открывал крышку, ловил этот сладкий ягодный морок и снова прикладывался к горлышку.

До искр из глаз. Вот она, цена «близкой дистанции», цена, которую платит мужчина, вставший перед своей женщиной на колени — руки в стороны развёл и ждёшь, давая право выбора: в объятия упасть или приговор вынести.

Ким по жизни ветреный загульный буек, казалось, его вообще моё состояние смутить не должно, но даже он в тот день смотрел на меня как на покойника. С какой-то жалостью, смесью брезгливости и шока — таким он меня раньше не видел, что уж там, я и сам с себя охреневал.

Ржал, сволочь, помогая дойти до лейки душа, припоминал приметы каких-то суеверных дур: мол, из-за разбитых зеркал мне теперь четырнадцать лет удачи не видать.

Вспомнил его слова в пятницу.

Там все мои «неудачи» в паре метров от октагона сидели, в VIP-ложе.

Закутанные в дорогой белый обвес, с чужой рукой на острых коленях.

Декларация приговора, который я сам себе позволил подписать.

Бесит, сука — столько времени прошло, а я так и не понял: было ли хоть что-то настоящим? Или всё — хитро выдуманный способ дать мне сдачи? Было ли у неё что-то с тем хохлатым уёбком Савиным? Да по-любому было. Сам же за руку ловил у отеля и на вечере благотворительном…

Наверное, тогда окончательно дошло: всё произошедшее между нами — не больше чем прихоть злопамятной стервы.

А так верить хотелось.

Даже в день расставания, когда у «Мариотта» подбирал — искал оправдания, свои же глаза убеждал во лжи.

Цена?

Полгода встреч с мозгоправом, чтобы выжечь её имя из памяти, отодрать эту прилипшую под рёбрами жвачку. Другого выхода просто не видел, сам пытался, не справился. Бабла слил столько — ебнуться можно. Думал — излечился.

Херов пачку и выгребную яму.

Приперлась в клуб, в аккурат к концу моих сессий. Договорился о срочном приёме за двойную плату, главное, чтобы приняли в течение часа.

Вылетел на улицу, а там в конце припаркован мерс с Мечниковой за рулём.

За малым не сорвался, сгрести хотелось, целовать нежные губы, домой, на долбаный ковер.

Но вместо этого показательно подвернувшуюся под руку Настю засосал, чтоб видела дрянь — как мне без неё зашибись.

Типа встал, отряхнулся, стал сильнее. Похоронил всю нежность, которой она когда-то питалась.

Закалился от всех особей женского пола. И раньше-то не был любителем амурной поеботы, а сейчас даже трахаться предпочитаю подальше от своей территории. На чужом поле безопаснее. Ингрид — исключение из правил, на которое пошёл из рационализма. Мы живём на разных континентах, увидимся ещё максимум пару раз, когда приеду на финалочку.

Стремно вспоминать, во что меня превратила маленькая девчонка за какие-то пару месяцев.

Сука же… только забывать начал, отпустил, на главном сгруппировался, на здоровье старика и клубе нашем.

А до этого сколько раз летал сюда, концы в воде выискивал?

Глухо было.

Поднимаю взгляд к небу. Солнце режет глаза. Обычный день, обычный парк в обычном городе — таких по миру тысячи.

Но почему именно сейчас?

Всё шло по приборам. Увар настроен, заряжен, я его к этому бою лично натаскивал. В июле — у самого финальный выход в клетку, а дальше — только клуб, только тренерство.

Биться не за свои пояса, а за то, чтобы у пацанов моих они были. Старик совсем сдаёт, как без него буду — не представляю, он мне ближе отца ведь.

Да ближе всех.

Константиныч, старый пес, всё чаще сыплет задвигами в стиле Хайяма.

Что на это скажешь, дед? Снова заведёшь про судьбу и предназначение? Какого хера твоя внучка всплыла именно сейчас, когда я почти научился дышать без её яда?

Всё ведь шло по плану…

Самолёт, Большое яблоко, отель.

Лагерь пролетел в привычном режиме: сначала тейперинг, когда за пару дней до боя мы плавно сбрасывали обороты, давая телу Увара восстановиться. Потом — изматывающая весогонка, когда каждый грамм пота на счету, пока весы не покажут нужную цифру. На стердауне Лёха выжег противника взглядом — я тогда ещё подумал: «Готов, чертяка».

В раздевалке перед самым выходом — привычные ритуалы. Пока Лёхе делали тейп-ап, плотно бинтуя кисти,