Жвачка 2 - Э. Мадес

Вспоминаю рожу Миллера в том коридоре — злорадство до сих пор оседает на языке приятной горечью. Его тогда знатно перекосило, пятнами пошёл, когда застукал нас в паре сантиметров друг от друга. Пальцы током простреливает от касаний к её коже в глубоком вырезе платья.

Специально не убирал руку. Медленно вёл по позвоночнику, вскрывая её защиту, когда за спиной лязгнула дверь, явив нам «костюма».

Надо было видеть его глаза. Бешенство вперемешку с беспомощностью.

Дёрнуться пытался, кулачки сжимал.

А мне только этого и надо было: «Ну же, рискни». Умолял про себя.

Спокойно развернулся, готовый отразить удар, Мирославу себе за спину задвинул, пряча беду свою красивую.

Кожу на костяшках тянуло, руки чесались вломить этому правильному мальчику так, чтобы эмаль посыпалась.

И мне и сейчас жаль, что он не решился. Струсил. Сглотнул обиду, выбрав дипломатию вместо честной драки.

Нельзя бить гражданских — это кодекс любого уважающего себя бойца, непреложный обет, такой же, как у медиков «клятва Гиппократа». За время в профи я ни разу не пустил кулаки в ход вне клетки, как бы ни чесались.

Почти…

Дисциплина вбита в подкорку.

Но весь мир же вокруг Миры вертится — мой сбой в системе. Единственная аномалия, на которую правила не распространяются. Рядом с ней все предохранители плавятся, а выдержка летит к чертям. Ради неё я готов размозжить лицо костюму, гандону хохлатому, жирному утырку — вообще всё равно кому. Поебать на репутацию и контракты.

В деле с ней я не спортсмен. Я — цепной пёс, которому сорвало поводок.

Сейчас же… сейчас в груди ворочается что-то другое. Сложное, колючее, не поддающееся определению. Это не просто злость или обида. Это целый коктейль из негодования, досады и щепотки старой доброй ревности.

Зависть.

Неужели я, сука, завидую?

Никогда не страдал этой залупой. Всегда считал: каждый имеет то, что заслужил. Хочешь чего-то — паши, бейся, добывай трудом и потом, а не сиди в сторонке, дроча на чужие успехи.

Ай да Мечникова. Виртуозно ставит в коленно-преклонную даже дистанционно.

Киплю, глядя на худощавого парня, раскачивающего качели с визжащей от радости девчонкой, похожей на мою, блядь, Жвачку.

Трахались как сумасшедшие, на износ. Тогда не задумывался, сейчас доходит: от такой одержимости ни один презик не спасёт. Ходила бы беременная от меня. Рожала бы мне. Моих детей.

Ненавижу суку лживую.

Этот тип на площадке… ни в чём не виноватый мужик, который просто живёт свою жизнь и гоняет в догонялки. Моя ненависть к нему — бред, абсурд, но она жжёт внутренности.

Никогда не думал о своих детях. Никогда их не хотел. А сейчас смотрю на этих двоих и зверею.

Карман снова вибрирует. До «свиданки» с Уваром около получаса.

Ещё не вижу, от кого уведомление, но заведомо знаю — Ингрид.

Девочка-собственница. Знает, что скоро свалю, и не хочет делиться ни минутой. Жадничает.

Сбрасываю пуш, быстро включаясь в переписку. Ответ занимает от силы пару минут, но, когда поднимаю взгляд, — площадка пуста. Не в том плане, что с неё разом испарились все дети. Нет. Исчезла именно та, что всколыхнула внутри всё самое больное.

Больше нет розового пятна и тёмных косичек. Зато однотипных худощавых папаш вижу сразу троих.

Тру лицо ладонями, чувствуя пальцами жёсткую щетину. Не могло же привидеться…

Или могло?

Констатирую: моё сознание, изнасилованное вечным недосыпом и одержимостью длинными ногами в пуантах, способно и не на такие спецэффекты. Выдавливаю короткий, невесёлый смешок.

Не буду тянуть до Москвы, сегодня же запишусь на приём. Нью-Йорк окончательно дожал мою психику — я ловлю фантомов на детских горках.

Для верности оглядываюсь. Разбойницы нигде не видно.

Выпить хочется. С понедельника провалюсь в жёсткий режим, а пока — можно. И умыться. Срочно умыться ледяной водой.

«Увар»

— Я на месте. Ты скоро?

— 40 мин

— Трубы горят. В пабе через дорогу буду ждать.

Два следующих сообщения прочесть не успеваю. В икры мягко врезается что-то живое и отскакивает с тихим вскриком. Следом — тонкий, обиженный плач.

Желудок скручивает спазмом, медленно оборачиваюсь.

На асфальте, прямо у моих ног, сидит та самая разбойница. Маленькая девчонка в яркой куртке, с копной растрёпанных чёрных волос и… мокрыми глазами. Внутри всё просто перестаёт существовать.

За грудиной резко заламывает и попускает, вздохнуть не могу, вместо лёгких — желе, в висках пульс. Она настоящая. Не фантом.

Вблизи она кажется ещё меньше. Приседаю на корточки, склоняя голову набок, разглядываю.

— Привет, — улыбаясь, стараюсь не выглядеть при этом как громила, всё ещё глазам не верю и хочу к ней прикоснуться, протягивая руку.

Мне просто нужно знать, что я не схожу с ума.

Игнорируя попытку помочь и само моё присутствие, самостоятельно встаёт на ноги, отряхивая ладошки с таким видом, будто я — досадное препятствие на её разбойничьей дороге.

Взгляд упрямый, исподлобья, вообще ни разу не дружелюбный.

Смотрит, а я в ней другую увидеть пытаюсь.

Мою девочку.

Но нет, не моя.

У моей девочки глаза были синие-синие, горящие изнутри, влажные — в них утонуть можно было.

У этой другие. Сухие, испепеляющие.

Не она.

Не моя Бу.

Разбойница крутит головой по сторонам. Второй раунд плача заходит на вираж, её лицо начинает стремительно темнеть.

Пугаюсь, естественно. Чужой ребёнок, чужая страна с тонной дебильных пунктов о правах и правилах, от которых я далёк. Я даже не знаю, законно ли, что вот так близко с чужим ребёнком сижу.

На тротуарах пусто — она потерялась.

— Эй, тише. Не реви, — голос звучит непривычно мягко, сам себя не узнаю. — Я хочу помочь. Как тебя зовут? Ты на двух языках говоришь? Я, кажется, слышал русский.

Всхлипнув, размазывает слёзы рукавом куртки.

— Мне не разрешают разговаривать с незнакомыми, — выдаёт она практически без акцента. — Говорить имя и где я живу — тоже.

— Справедливо, разбойница. Могу я тебя так называть? — аккуратно предлагаю. — Пойдём поищем твоего папу. Меня Матвей зовут, будем знакомы?

Прикинув, можно ли мне доверять, раздражённо выдыхает.

— Лиам — не мой папа, — забавно фыркает, надув губы. — А у тебя имя странное. Ладно, идём. А то мама расстроится, у меня сегодня концерт. Я буду цветком.

Девчонка изучает меня так серьёзно, будто сканирует на полиграфе. А потом, начисто забыв собственные инструкции про незнакомцев, сама внаглую лезет на руки.

Родителям на заметку: их техника безопасности даёт сбой ровно на пятидесяти процентах. Бери и воруй доверчивую разбойницу.

После десятиминутного молчания и купленного рожка мороженого моя новая подруга начинает вести себя совсем развязно: перемещается в моих руках, обнимает