Школа. Никому не говори. Том 5 - Руфия Липа

Шокированная услышанным, хозяйка вскочила, впав в нешуточную досаду от исповеди Любы, и нервно заметалась по комнате. Вспомнилось пятидесятилетней женщине былое унижение юных лет, когда её, молодую девчонку из бедной семьи, зажиточные селяне не считали за достойную партию своим красивым перспективным сыновьям.

– Вот оно что! – яростно выдохнула Шура, оскорблённая чужим высокомерием. – Чего это мы ей не пара?!.. Дом у нас, что ли, меньше, или мы с Василём скромнее зарабатываем? Ты посмотри, какая! Стерва зажравшаяся! Возомнила себе, интеллигенция сраная! Вот оно – местное зазнайство! Да я тебя лучше воспитала, чем её – мать родная! Ай, бессовестная!.. Обливать дитя помоями за то, что её сынок-молокосос губёшку слюнявую раскатал! Пусть сначала дорастёт!.. Любонька, милая, не слушай злыдню и не бери в голову! Это он тебе не пара, а не наоборот! Веди себя достойно и внимания на ведьму поганую не обращай! Если Коля любит, то найдёт, как быть вместе. Не отпихивай его, авось что и получится…

– Мам?

– Что, родненькая?..

– Может, в школу сходишь? К директору или в учительскую. Обругаешь Борисовну при всех, как дома обычно орёшь. Вгонишь её в краску, и она двести раз подумает, прежде чем снова напасть!

Григорьевна неуверенно затопталась на месте.

– Я-то поругаюсь, так она, сука подколодная, исподтишка кусать будет… Ты, Люба, лучше сама ей сдачи давай! Пусть знает, какая ты дюже цикавая! Пусть боится и стороной обходит! А то подумает, что ты бесхребетная, без мамки слова не молвишь…

Старшеклассница опустила глаза и подавила ироничную улыбку. Она подозревала, что именно такой ответ и получит. По-другому никогда и не случалось. За всю учёбу дочки Александра Григорьевна ни разу не задалась вопросом её комфорта в престижной седьмой школе, второй по крутости в станице. Но сейчас родительское малодушие было тихоне на руку: враньё прокатило, мама наживку заглотила и больше её парить не будет.

Любе не было никакого дела до Бортника Николая, белобрысого прыщавого доходяги из 9 «А», – ровно как и ему не было никакого дела до хитрой тихони. Они никогда не пересекались, никогда не разменивались вскользь даже междометиями. Использовать пацана заочно в своих целях юная Поспелова быстро додумалась. Чтобы в глазах матери очернить ненавистного классрука, задолбавшего злыми шпильками и ядовитыми придирками, тихий Колян вполне подошёл.

«Не знаю, сколько протянет расчудесная басня при вонючего Колю и его ведьму-мать, но алиби у меня железобетонное! Мама не знает пока, с кем конкретно я гуляю. Не поверит ни ябедам из моего класса, ни их предкам, ни ещё каким-нибудь дятлам столько, сколько будет считать за правду наговоры Бортник. Это значит, что время казни переносится на неопределённый срок», – хмыкнула старшеклассница и продолжила слушать вполуха роптания обиженной Александры Григорьевны да советы оной же по соблазнению и удержанию перспективного прыщавого ботаника Николая.

***

Учебный год закончился. Экзамены и выпускные ждали ребят из классов одиннадцатых и девятых, а десятиклассники кайфовали в преддверии летних деньков.

Здание школы № 7 почти опустело, лишь единичные кучки запоздалых учеников сновали по коридорам и внешней территории. В воздухе пахло свободой и новой жизнью, витало особо благолепное настроение.

10 «А» выставил в дневники итоговые оценки, сдал учебники, отсидел классный час и принялся генералить кабинет № 19. Тяжёлые занавески были сняты с карнизов и валялись огромными сероватыми комьями на полу. Книги, плакаты и другая макулатура были вытащены из шкафов и протёрты от пыли. Распахнутые окна впускали в помещение майский сквозняк. Воняло чистящим порошком. Летала по классу мокрая ветошь. Шум, гам, хохот. Парты скрипели от стараний школьников, оттиравших чужие каляки-маляки со вскрытых лаком столешниц.

Люба Поспелова, управившись с трудовыми задачами раньше других, выскочила во двор. Сэро поджидал её на лавочке-бревне – той самой, на которой он перед Новым годом позволял Камилле обнимать себя да прикасаться к своим обсидиановым кудрям. Юноша лениво обвалился спиной на росший рядом тополь и откровенно ностальгировал, бросив пустой ранец у ног.

Поспелова уселась рядом. Ни один из них не заговорил, и в этом не было никакой необходимости. Оба подростка, проведя вместе немало времени, могли чувствовать настроение друг друга, поэтому сейчас не нуждались ни в каких словах. Между школьниками повисло нечто тоскливо-недосказанное, но никто не решался заговорить первым.

Люба заметила и подбитую губу цыгана, и странную грусть на его лице, но вопросы задавать не стала. И так было понятно, что парень не просто сцепился, а подрался с кем-то крепким: по челюсти Ибрагимову смог бы зарядить только такой же матёрый ловкач, как и он сам. Да и ответы бы тихоня получила самые что ни есть банальные: упал, ударился, случайно задел столб – и тому подобные отмазки. Смысл тогда приставать.

Поспелова вдохнула полной грудью вкусный майский воздух и с наслаждением огляделась.

Как красиво во дворе цвели тополя! Ох и много этих красавцев было на территории: высоких, статных, повидавших на своём веку не одно поколение школоты! Стволы их четырьмя стенами стояли вокруг площадки. Ещё ряды гигантов окружали образовательное заведение по периметру, словно забор.

Поспелова любила эти деревья и считала их ценным и важным достоинством ненавистной зоны № 7. Без тополей школа в глазах Любы была бы не школой, а чёрт пойми чем.

Девочке нравилось, как зелёные великаны шумели от холодного осеннего ветра. Собирали капли дождя, чтобы потом, шелестя ветвями, осыпать ледяной водицей незадачливых учащихся. Осенние листья шуршали под ногами золотым потоком, и тихоне казалось, что рядом бродит тополиная душа, свободная и умиротворённая.

Деревьям не было дела до человеческих забот и сомнений. Они свысока взирали на глупых, начинающих только жить школьников с их первыми поцелуями, девичьими сплетнями, тайком выкуренными сигаретами. Не было дела колоссам и до пацанячьей суеты. Их не волновало ничто бренное вообще! Тополя встречали времена года и благословляли землю на новые перемены.

Весной, в последние её деньки, стройные великаны цвели. Это было нечто неземное: тёплый пух летал ватными хлопьями по школьному двору и дорожкам, попадал в глаза, забивал нос, от порывов освежающего весеннего ветра катался белыми волнами тополиного снега под ногами. Клочок приземлился на задумчиво-грустное лицо Ибрагимова – юноша смахнул его, поморщился и громко-громко расчихался.

Люба добродушно засмеялась. Горячее, но ещё не обжигающее солнце, бирюзовое небо, зелёная молодая трава – и тополиный пух. Везде, куда не кинь взгляд, – пух! Тополя славили подступавшее лето, и девочке чудилось, что могучие старые деревья благословляют и лично