Не убегай - Амина Асхадова

Никакой рациональности в моем решении не было! И чувств к этому человеку — тем более…

Более того, у них что-то намечалось с Зоей. Явно намечалось! И теперь я не знаю, как смотреть подруге в глаза, но надеюсь, что она меня поймет.

Мурад уверенно занимает свое место на парковке, затем тормозит и глушит двигатель.

Потом медленно поворачивается ко мне.

— Мы приехали, Адель.

— Ага…

— Пойдем домой.

От этого «домой» по позвоночнику проходит странная, тяжелая волна.

Я хмурю брови.

— Ты мог бы… сначала спросить меня, хочу ли я ехать к тебе.

— Мог.

— И? Почему не спросил?

Он смотрит на меня внимательно. Так, что от этого взгляда становится слишком жарко для подземной парковки.

— Потому что ты все равно бы поехала.

— С чего такая уверенность?

— С того, что домой ты не вернешься. Как минимум, до выяснения всех обстоятельств твоего падения с лестницы. Врач ясно дал понять, что за тобой необходим уход и помощь в реабилитации. Я ясно выразился?

— Более чем…

Мурад выходит первым, открывает мне дверь, и я только сейчас понимаю, как сильно устала за эти недели. Ноги немного подкашиваются, и его ладонь тут же ложится мне на талию.

И он снова не спрашивает, можно или нельзя.

Этот долбанный контроль… он давит на меня. Валит с ног вместе с усталостью, и я уже не знаю, верным ли было мое необдуманное решение — давать ему мнимый шанс.

— Я сама могу…

— Не хочу, чтобы ты снова «упала с лестницы».

Я молчу. Мурад — тоже. Мы оба понимаем, что он не верит в мое «упала сама». И эта мысль сильно щекочет нам обоим нервы.

Искры между нами ощущаются физически всю дорогу. Я чувствую его тепло, его силу, его контроль над ситуацией, и одновременно — давление надо мной, от которого кружится голова сильнее, чем от лекарств.

Он одной рукой придерживает меня, второй забирает из багажника пакеты — все три сразу, как будто не чувствует их веса.

Из парковки мы попадаем сразу в подъезд. Стеклянные двери, охрана за стойкой, мягкий свет. Лифт — большой и едет бесшумно. На панели загорается цифра этажа.

Последняя квартира на этаже.

Я чувствую, как внутри растет напряжение. Мысли путаются. Сердце бьется слишком громко.

Пакеты в его руках тяжелые, объемные. Я смотрю на них и, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, бросаю:

— Я, кстати, не люблю готовить.

В ответ я слышу тяжелый вздох, как будто я сказала что-то криминальное или, как минимум, призналась прокурору в убийстве.

— Я предполагал. Заказал доставку из ресторана.

— Тогда зачем ты купил столько еды?

— Чтобы тебе было из чего учиться. На случай, если попробуешь что-нибудь приготовить, — спокойно отвечает он.

Что?

Его ответ заставляет меня едва не поперхнуться.

— Ты это сейчас серьезно? — спрашиваю удивленно.

— Абсолютно.

Я недоверчиво хмыкаю и спрашиваю с надеждой:

— А ты сам готовишь?

— Нет.

— Принципиально?

— Да. Это не мужская работа.

Я поворачиваюсь к нему всем корпусом, чувствуя, как под полушубком становится очень жарко. Я нервно расправляю кудри и наматываю один локон на палец, пока спрашиваю:

— То есть женщина должна все делать?

— Да.

— Стирать, готовить, убирать… — я загибаю пальцы.

— Да.

— Дом, быт, дети — все на ней?

— Все, что касается дома — на ней, — он произносит это ровно, без нажима, как факт.

Я округляю глаза, а он выдавливает из себя усмешку.

Хотя это ни черта не смешно!

— Ты понимаешь, что это звучит как в каменном веке?

— Это законы семьи, — спокойно отвечает он. — Мужчина берет на себя ответственность за внешний мир. Женщина — за внутренний. За дом. За продолжение рода. Я работаю, ты занимаешься домом и детьми. Патриархат, если хочешь.

Я чувствую, как внутри что-то неприятно холодеет.

— Во Франции, между прочим, все по-другому. Там муж и жена — партнеры. Делят обязанности, работают вместе, решают все вместе…

Он усмехается коротко:

— Ты не во Франции, Златовласка. И не с французом. Ты со мной.

— Я так не привыкла, — качаю головой.

— Мы обсудим это позже. Сейчас главное, чтобы ты восстановилась и смогла вернуться на занятия через несколько недель.

Лифт мягко останавливается, и это выводит меня из состояния шока.

Двери разъезжаются прямо на холл этажа. Я сразу понимаю, что здесь только одна квартира. Никаких соседей, никаких лишних глаз — полная приватность.

Мурад идет первым и открывает единственную дверь, затем пропускает меня вперед, слегка подтолкнув ладонью между лопаток.

Я делаю шаг в квартиру, и за моей спиной раздается тихий, глухой щелчок замка.

В этот момент я окончательно осознаю: назад дороги нет. Обернувшись, я встречаюсь с темным взглядом прокурора.

Мы остаемся одни.

Глава 26

Мурад

Шесть утра.

Квартира еще темная, город за окнами только начинает просыпаться.

Адель спит.

Я не знаю, во сколько у нее начинаются пары, и еще за вчера я понял, что я не знаю о ней ни черта.

Ни во сколько она встает, ни что она любит из еды, ни ее принципов по жизни.

Я. Ничего. О ней. Не знаю.

Такое ощущение, что я прицепился… только к ее оболочке… и все время пытаюсь пробиться сквозь нее, но безрезультатно. Вчера я в этом, блядь, снова убедился.

Перед глазами снова всплывает вчерашний вечер и ее фигура — напряженная, скованная, будто между нами не метр расстояния, а целая, мать ее, пропасть. Она закрылась от меня сразу, с первой минуты. Взгляд стал холодным, слова короткими, движения резкими. Ни тепла, ни благодарности, хотя ни первого, ни второго я от нее и не ждал, но и ее колючек я тоже от нее не ждал. Они снова вернулись. В полном, мать ее, объеме.

Ужин прошел так, будто мы не под одной крышей, а по разные стороны баррикад. Я пытался говорить спокойно. Не давить. Я дал ей, блядь, пространство и отдельную комнату, но и этого Златовласка не оценила. Я не спрашивал лишнего, и все равно не смог пробиться сквозь ее колючки.

Вот тогда внутри и перекосило.

Я умею брать. Умею заставлять. Умею ломать сопротивление — по-разному. Но с ней это не работает. Давлю — она закрывается. Отпускаю — она уходит. Как дикая лань, которую не знаешь, как приструнить.

И в этом есть что-то, что бесит сильнее всего.

Я не стал ломиться к ней. Решил оставить до утра. Дать ей ночь. И себе