Не убегай - Амина Асхадова

Но сна не было.

Я курил у окна и ловил себя на том, что впервые за много лет не понимаю, как действовать дальше.

С ней сложно. Я знал, на что иду, но у меня все равно есть право признать — с ней, блядь, сложно.

В шесть сорок я выехал на работу, оставив на столе запасную связку ключей, чтобы к вечеру Адель вернулась домой.

А она вернется. Должна вернуться. Других сценариев в моей башке нет.

В семь сорок я уже на работе, и пять на два в таком графике — для меня привычный уклад жизни.

Тридцать секунд на то, чтобы снять перчатки, бросить плащ на вешалку и пройти в кабинет. И мой день сразу превращается в нескончаемый поток решений, подписей, требований и надзора. Так выглядит моя работа, в которой нет места лишним мыслям, здесь только механика ответственности, которая давит на плечи, как плитой.

Утро начинается не с кофе, а с доклада. Я запрашиваю информацию по делу, которое интересует меня больше всего. Возожно, если сегодня вечером я дам Златовласке хоть какую-нибудь информацию о ее отце, это сделает ее… более послушной, что ли…

И еще одно не дает мне покоя с того вечера.

Ее падение с лестницы и перелом ребра, из-за которого она оказалась в больнице. Если бы я со злости не наяривал круги возле ее дома в тот вечер, не знаю, что бы с ней стало.

За годы своей работы я видел такие падения. Видел такие переломы. Так не падают, когда просто спотыкаются.

Я уже поднял материалы и запустил проверку, и я нихрена не сомневаюсь в том, что ее столкнули.

И я точно знаю кто.

Ее мачеха еще не понимает, во что влезла.

Но поймет, когда я доберусь до нее и заставлю ответить по этому делу, которое доведу до конца.

Потому что покушение на Адель я не оставлю.

Никогда.

— У нас Одинцов. Свежий отчет от СК, — секретарь кладет передо мной толстую папку.

Слово «Одинцов» колет. Металлом.

Я ненавижу все, что связано с этим человеком. Директор сиротского центра, который воровал деньги у детей-инвалидов и сирот. Тех, кто не может даже пожаловаться, у кого нет родителей, кто доверял системе. И он, сука, это использовал.

Но я открываю дело, потому что это — отец Адель, а я теперь один из тех, кто ломает себе мозг, чтобы он не сел на десять лет.

Вот же ирония...

Я должен его закрыть.

А вместо этого — ищу, за что можно зацепиться.

— Зейналов взялся за дело Одинцова, — сообщают мне.

Я кривлю губами. Отлично. Значит, он прислушался ко мне тогда, в клубе, и это мне на руку. Мне же надо выслужиться перед Адель. Надо, чтобы она поверила мне. Вытащу ее отца — будет и благодарность, и ласка. Уверен, что будет.

«Недостаточность доказательств в эпизоде № 4… Нарушение процедуры изъятия документов… Некорректная оценка суммы ущерба…»

Глаза сами цепляются за слабые места. И чем больше я читаю, тем больше понимаю — дело слеплено топорно. Идеально для того, чтобы развалить его по кускам.

И к обеду мне это удается.

Я нажимаю кнопку вызова секретаря.

— Позови Плетнева. Срочно.

Через пять минут входит начальник отдела надзора. Седой, осторожный, умный.

— Слушаю, Мурад Эминович.

Я указываю на нестыковки по делу. Это и мое кресло тоже, и если я не буду разгребать бардак, это место превратится в хаос.

Он начинает листать. Я наблюдаю, как у него дергается челюсть.

— Тут… да. Тут проблемы, — соглашается со мной.

— Тут не «проблемы», Плетнев, а прямые нарушения. Доказательства недопустимые.

— Согласен.

Я подаю ему листок.

— Официальное указание. Пиши. Формулировка: «устранить выявленные нарушения, провести повторную экспертизу, уточнить квалификацию по эпизоду № 4».

Плетнев кивает.

Это не вмешательство, а законный прокурорский надзор. Ко мне не будет никаких вопросов, но мы оба понимаем, что это автоматически убирает три эпизода.

Потому что без этих доказательств следствию нечего предъявить по этим эпизодам.

— И направьте запрос на экономическую экспертизу еще раз. Снижение суммы ущерба — вопрос объективности, согласны?

Плетнев поднимает взгляд. Он чувствует подтекст.

И все-таки говорит:

— Объективности — да.

Хорошо. Работает.

— Мы соблюдаем закон. Никакой личной заинтересованности. Только факты, — поясняю Плетневу.

— Понял.

Да, он понял. Все все понимают.

Я рву страницу с предварительным обвинением. Разрываю ровно пополам, бросаю в корзину и приступаю дальше.

— Квалификация завышена.

— Какую ставим?

— Без служебного положения. Ущерб — считать по подтвержденным документам только.

Это снижает возможный срок почти вдвое.

Законно?

Да.

Если доказательств мало — квалификация должна быть мягче.

Это моя работа — не дать следствию натянуть статью сильнее, чем заслуживает подозреваемый.

Просто в этот раз я делаю это не ради справедливости.

Я делаю это ради одной французской колючки, которая даже не собирается убирать свои шипы.

Под вечер я разгребаю дело отца Адель и перехожу к другим делам. Согласование меры пресечения по четырем обвиняемым. Подписи. Три ходатайства следователей я возвращаю назад — плохо оформлены. Пусть учатся.

Постоянные звонки, совещания, доклад по коррупционному делу, проверка обращений граждан, контроль за сроками ареста тянут время до позднего вечера.

Прокуратура — это не кнут.

Это огромная система контроля, где надо внедряться всеми мозгами. Поэтому я не слежу за временем и прихожу в себя, когда часы пробивают уже семь вечера.

Голова звенит.

Но дело почти выровняли.

Еще пара надзорных проверок — и этот старый сукин сын отделается меньшей кровью.

Я добьюсь этого.

Плевать, насколько это грязно, если это… расположит Адель ко мне. Адель, на которой я, кажется, помешан.

К восьми вечера я уже не читаю — просто смотрю в бумаги.

Строчки расплываются. Цифры больше ничего не значат. Голова гудит не от усталости — от сдерживания. Я целый день специально загружал себя всем подряд: делами, совещаниями и звонками, чем угодно, лишь бы не думать о ней.

Потому что стоит только позволить себе одну мысль о Златовласке — и все летит к чертям.

Я ловлю себя на том, что смотрю на время слишком часто, затем не выдерживаю, хватаю плащ, ключи и уже на улице вдыхаю в себя свежий воздух.

В машине я еду быстрее, чем обычно. Город размыт в огнях, но я ничего не вижу — у меня перед глазами ее лицо.

Она должна быть дома.

Эта мысль бьется во мне хлеще крови.

Подземная парковка. Машина встает на свое место почти на автомате, а в лифте я думаю только об одном: зайти,