Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

Ставлю стакан на подоконник. Промахиваюсь, Лена успевает подхватить.

— Пойдём.

В туалете я запираюсь в кабинке.

— Я здесь, — говорит она снаружи.

Отвечаю, что слышу. Прижимаю ладонь ко рту. Сначала не получается плакать, только рвано втягиваю воздух. Потом всё-таки получается, и остановиться уже невозможно.

В груди ломит. До костей, до сведенных плеч. Я скучаю по нему, сука.

Так хочется уткнуться в его футболку, что тошно. Приехал бы, обнял. Вслед за этой мыслью слышу его «обычная шлюха» и закрываю рот кулаком. Ещё бы позвонить ему самой.

Ночью ведь ждал моего ответа. И в больницу обещал поехать, если понадобится. Теперь тоже цепляюсь за обещанное, хоть утром он меня сам добивал. Почему у меня не получается его просто ненавидеть?

В кабинке холодно. Ладонь на животе сама. Не ниже. Обещаю. Думаю о его рте у ключицы и о том, как держал за затылок. Думаю и не трогаю. Не здесь. Не после ролика.

Но возвращаться к нему нельзя.

Не потому, что больно стоять одной в туалетной кабинке.

Лена стучит очень тихо.

— Куратор может принять нас сейчас.

— Не могу, — выдыхаю, прижимаясь лбом к дверце.

— Тогда напишем. Я рядом, — Лена говорит тише, почти шёпотом.

Выходя, вижу, что она держит мой пакет с мамиными вещами. Я даже не заметила, когда отдала.

Мы садимся на скамью возле лестницы. Лена набирает имена, время, место. Про толчок я прошу тоже написать. Она смотрит на меня, потом добавляет.

Я читаю перед отправкой. В тексте всё выглядит коротким. Несколько строк вместо утра, которое никак не заканчивается.

Мама звонит, когда мы идём на следующую пару.

— Викуль, ты сегодня приедешь?

У неё ещё слабый голос. Я останавливаюсь возле окна.

— Приеду. Вещи взяла.

— Не торопись. Учись спокойно.

— Угу.

Мама подробно рассказывает про соседку, а я копаюсь в сумке, лишь бы Лена не увидела лицо. Про голос спрашивает — отвечаю, что в коридоре шумят. Лучше бы про соседку дальше.

После звонка всё-таки захожу в аудиторию.

Парень занял наше место рюкзаком. Видит меня, даже не шевельнётся. Лена просит убрать. Вздыхает, сбрасывает на пол и задевает меня локтем, будто места мало, а я мешаю ему тут.

Я сажусь.

Следующие полтора часа записываю почти каждое слово. Механически, не понимая половины. Но в тетради остаётся текст. Завтра смогу прочитать. Это лучше пустого листа.

Один раз сзади включают знакомое «поцелуй». Преподаватель прерывает объяснение и требует выключить телефон. Я не оборачиваюсь. Лена записывает время на полях.

Голос из динамика бьёт между ног раньше, чем в уши. Свожу колени. Пишу формулу криво.

До конца занятий долго.

В столовую не идём, покупаем булочки и устраиваемся на лестнице. Кусок застревает во рту. Жую, смотрю в одну точку, пока Лена не забирает пакет. Заворачивает недоеденное и суёт мне в сумку.

Куратор отвечает перед последней парой: ждёт завтра утром, без остальных. В конце спрашивает, нужна ли мне помощь сейчас. Перечитываю вопрос. Не понимаю даже, о чём могу попросить.

Нужна. Только я не знаю, какую можно попросить.

Чтобы все забыли мой голос? Чтобы у Андрея в телефоне ничего не осталось? Чтобы я могла наклониться за упавшей ручкой и не ждать смешка?

Чтобы его рот снова был только моим — и чтобы я имела право этого хотеть. Этого просить нельзя.

Отвечаю, что приду. Про маму пишу отдельно: она после операции, пожалуйста, звоните мне. Следом добавляю сегодняшнюю съёмку, хотя уже сообщала про столько всего. Отправляю.

Из аудитории выходит Марина.

— Ты на меня тоже пожаловалась?

Я убираю телефон в карман.

— Ты меня снимала.

— Господи, там даже лица почти нет. Я удалила.

— Только у себя? — спрашиваю, с трудом сдерживая раздражение.

— А где ещё? — Марина вскидывает брови.

Она раздражённо отбрасывает волосы. Рядом останавливается её подруга, смотрит то на неё, то на меня.

— Покажи.

— Я не обязана тебе телефон отдавать.

Знаю. Даже спорить уже нет сил.

— Тогда не говори, будто я должна тебе поверить.

Марина достаёт телефон сама, поворачивает экран. Пустая переписка. Я не успеваю разобрать название, она уже убирает руку.

— Всё. Успокоилась?

— Ты отправляла кому-нибудь ещё?

— Семенова, отстань. Разбирайся со своим Зверевым.

Она задевает меня сумкой. Её подруга задерживает взгляд на моём предплечье. Подтягиваю рукав. Зачем прячу? От стыда жарко, хотя виновата не я.

На паре открываю тетрадь с самого начала. Ещё ровные записи, аккуратно выделенные определения. Между страницами квитанция из аптеки, которую забыла выбросить. Дата за несколько дней до маминого приступа.

Тогда мне казалось, что самая большая проблема — где взять деньги.

Мама жива. Расправляю угол тетради. Почему тогда хочется забиться под стол и переждать всех?

Лена наклоняется ко мне:

— Тебе воды?

Качаю головой. Потом всё же беру её бутылку. Один глоток получается, второй тоже. Она отворачивается к доске, словно ничего особенного не произошло.

На экране телефона появляется неизвестный номер. Первое сообщение — знак вопроса. Следующее спрашивает, свободна ли я вечером.

Мой номер раздавали ещё до этой рассылки. Я помню объявление, помню, как просила убрать. Хочется наорать. Голосовым, длинным, до сорванной глотки.

Вместо этого сохраняю сообщение и блокирую номер.

Телефон кладу экраном вниз. Он снова загорается, и я вздрагиваю всем телом. Но это больница напоминает время посещения. Обычное уведомление.

До конца пары остаётся двадцать минут. Преподаватель просит объединиться по двое, и Лена без вопроса придвигает свой лист. Она ещё здесь. Уйдёт после задания.

В первом примере Лена ошибается, и я показываю, где. Исправляет, поворачивает тетрадь: теперь так? Говорю, что да. Собственный голос удивляет. Ответила громко, Лена услышала.

Не шёпот. Не плач.

Кто-то с соседнего ряда оборачивается, и я опять прикрываю тетрадь. Ответ уже записан, пускай. Обвожу номер. Рядом следующая задача, её надо успеть хотя бы начать, пока не кончилась пара.

Шея затекла, больно повернуться. Лене скоро на работу. Она договаривается встретиться вечером и несколько раз повторяет, чтобы я звонила, если что. Обещаю набрать после больницы. Встаёт, а я чуть не хватаю её за рукав.

На выходе Лена возвращается за забытым шарфом и заодно кладёт мне в сумку булочку. Я пытаюсь возразить, но она застёгивает молнию.

— Съешь в автобусе. Там никто тебя не знает.

Я хочу сказать, что она этого не знает. Сдерживаюсь. Лена весь день со мной, а я опять цепляюсь к словам. Дотрагиваюсь до её рукава.

— Спасибо.

Она накрывает мои пальцы. Руку не отнимаю. Нужно ее тепло, знакомое, Ленкино.

От университета до остановки семь минут. Нужно только выйти.

Данила стоит возле ворот.