Дело 13. Проклятая ассистентка - Аманда Бард

Она снова взглянула на дневник, на аккуратные схемы и заметки на полях. Бабушка всё продумала. Всё расписала. Как будто готовила её к командировке. Страшной, смертельной командировке в ад.

Маша закрыла глаза, пытаясь отыскать внутри себя хоть крупицу той силы, в которую верила бабушка. Но находила только пустоту и всепоглощающий страх. Она не чувствовала себя сильной. Она чувствовала себя маленькой, испуганной девочкой, которую бросили в клетку к голодному зверю.

Осталось три дня. Семьдесят два часа. А потом её жизнь — та, что она знала, — закончится. Навсегда. И начнётся другая. Если она вообще начнётся.

Она медленно поднялась, её тело заныло от долгого сидения на холодном полу. Она спустилась с чердака, запирая люк на тот самый ржавый замок. Но теперь она знала — замок не удержит то, что ждёт её по ту сторону. Он никогда и не был для этого предназначен.

Глава 4

Три дня. Семьдесят два часа.

Время текло словно густой, ядовитый сироп, медленно и удушающе. Маша не спала. Сон приходил урывками, принося с собой кошмары, в которых зеркало в бабушкиной спальне отражало не её лицо, а пасть, усеянную красными огнями.

Она готовилась. Как заключённый готовится к казни — методично, с отстранённым ужасом. Дневник стал её библией, её единственным ориентиром в надвигающемся безумии. Страницы были испещрены пометками, перечитаны до дыр. Каждая строчка о мире Тенистых Земель впитывалась, как яд, вызывая тошноту и леденящий душу трепет.

Она извлекла из бабушкиного сундука «снаряжение». Это не были музейные экспонаты. Это были инструменты для выживания. Несколько кинжалов с клинками из тёмного, почти чёрного металла, испещрёнными мелкими, колючими рунами. Прикосновение к ним было холодным, и в тишине чудился едва уловимый звон, словно металл пел о грядущей крови. Нечистой крови. Маша с отвращением, но тщательно втирала в лезвия особую мазь, рецепт которой нашла в дневнике — смесь воска, пепла серебряной ивы и ещё чего-то, что бабушка обозначила как «прах страждущего». От этого лезвия начинали слабо светиться болезненно-зелёным светом.

Самым ценным артефактом, помимо кулона, оказался небольшой медный обруч, похожий на диадему. «Язык Бездны» — подписала его бабушка. После того как Маша, зажмурившись, надела его на голову и прошептала активирующую фразу, в висках застучала тупая боль, а в ушах будто лопнула перепонка — мир наполнился новыми, чужими звуками.

Она вышла на крыльцо, и шелест листьев вдруг сложился в гортанный шёпот: «...скоро... идёт...». Она отшатнулась назад, в дом. Этот артефакт был одновременно спасением и проклятием. Он откроет ей двери для общения, но какие ещё ужасы он позволит ей услышать?

И, наконец, наряд. Бабушка, с её чутьём и знанием того мира, подготовила и это. Маша сняла с вешалки комплект и с горькой усмешкой оценила его. Нелепый, театральный костюм для бала в аду.

Белая рубашка из плотного льна, с разрезом на груди и сложными, многослойными рукавами-буфами, стянутыми у запястий узкими кожаными шнурами. И чёрные, обтягивающие штаны из кожи неизвестного существа, мягкой, но невероятно прочной, на системе ремней и подтяжек, которые сложным образом перехватывали плечи и спину, создавая ощущение постоянной готовности к движению, к бою. Ботинки и впрямь напоминали берцы, но с усиленными носками и подошвой, словно сплетённой из каменных волокон.

«Что ж... Убегать от оборотней в этом будет удобнее, чем в кринолине», — выдавила она из себя нервный, сдавленный смешок. Звук получился сиплым и неузнаваемым. Она всерьёз рассуждала об эффективности одежды для побега от мифических тварей. До чего же она докатилась.

Главной святыней, которую она не выпускала из рук, был сам дневник. Она сшила для него кожаный чехол с длинным ремнём, чтобы носить через плечо. Он стал продолжением её руки, тяжёлым и зловещим.

И всё это время её пальцы сами собой находили холодный металл кулона на груди. Раньше он был символом бабушкиной любви, тёплым талисманом. Теперь он был клеймом. Напоминанием о том, что её душа — разменная монета в договоре, заключённом до её рождения. Прикосновение к нему вызывало дрожь, но и странное, болезненное утешение. Пока он на ней, они не могли забрать её просто так. Ей предстояло прийти самой.

И глубоко внутри, под слоями страха, отрицания и леденящего ужаса, теплилась хрупкая, испуганная надежда. Надежда, которая боялась собственного существования больше, чем сама Маша. Надежда на то, что бабушка нашла способ всё исправить. Надежда на то, что в мире ужаса найдётся место для чуда.

Но когда она смотрела на своё отражение в запертом окне — бледное лицо, тёмные круги под глазами, одетое в этот странный, зловещий наряд, — она видела не искательницу приключений. Она видела жертву, идущую на заклание.

Взгляд её невольно скользнул вниз, к знакомому с детства пятну под левым глазом. Бледное родимое пятно вытянутой овальной формы, размером не больше фаланги пальца, всегда казалась ей просто милой особенностью. Сейчас же, на фоне мертвенной бледности кожи и синеватых теней под глазами, оно проступило с пугающей чёткостью. Его серовато-коричневый оттенок казался глубже, темнее, почти синюшным, словно это был не пигмент, а подкожный синяк, оставленный чьими-то пальцами. И было в нём что-то новое, чего Маша раньше не замечала — лёгкая, едва уловимая пульсация. Тонкий, тревожный ритм, будто под кожей билось второе, крошечное сердце, отстукивая отсчёт последних часов её старой жизни.

Она резко отвернулась от окна, суеверно прикрыв ладонью щёку. Это просто нервы. Усталость. Галлюцинации от недосыпа. Но холодок, пробежавший по спине, говорил об обратном. Каждая частица её существа, каждая клетка, отмеченная этим внезапно ожившим пятном, кричала, что путь назад окончательно закрыт.

Последняя ночь перед зеркалом подходила к концу. С рассветом начнётся её личная сказка. Та, которую сочинили не для слабонервных.

Глава 5

В назначенный час, в ночь полнолуния, Маша стояла перед зеркалом. Его поверхность, обычно ясная, сейчас колыхалась, как плёнка масла на воде, отражая не комнату, а клубящийся мрак. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Кожаный рюкзак, набитый бабушкиными артефактами и скудными припасами, тяжёлым грузом давил на плечи. Кулон на шее стал ледяным, будто кусок полярного льда, впивавшийся в кожу холодным ожогом.

Тени в доме сгущались, становясь плотными, почти осязаемыми. Скрип половиц и завывание ветра в печной трубе сливались в единый, тревожный стон, бивший в такт её бешеному пульсу. Дом прощался. Или предупреждал.

«Кровь — ключ.