Капкан для Бурого - Ольга Гольдфайн

Похоже, эта скотина радуется моим мучениям.

В его тоне нет злобы — есть какое-то отвратительное удовольствие от ситуации. Оттого, что я здесь, беспомощная и разбитая, а он — мой великодушный спаситель.

Приоткрываю один глаз. Ресницы слиплись, веки налиты свинцом.

Сознание, тяжёлое и мутное, медленно всплывает из тёмных глубин небытия, таща за собой обрывки вчерашнего кошмара: громкая музыка, незнакомые лица, блики диско-шара по стенам…

И его глаза, прищуренные, изучающие, в которых плясали золотистые искорки под светом неоновых ламп.

— А может, не надо… — выдавливаю из пересохшего горла, которое будто кто-то натёр наждачной бумагой.

Голос похож на хриплый шёпот, какой-то позорный лепет.

При мысли о еде желудок совершает кульбит, достойный циркача-акробата, и я судорожно глотаю комок тошноты, прокатившийся по пищеводу.

— Надо, Вася, надо! А то ты ещё полдня будешь ходить подшофе, — он встаёт, и комната визуально уменьшается. Воздух будто становится гуще, им труднее дышать.

Его голая спина, широкая, почти перекрывающая окно, — это карта рельефной местности, где хочется заблудиться: тяжёлые мышцы плеч, шрам над лопаткой, накачанные широчайшие и бицепсы.

Бурый показательно потягивается, и по его спине пробегает волна, играя под кожей.

Соберись, Денисова!

Не время капать слюной!

Это враг! Цель! Спортивный снаряд!

Но почему-то эти мысли звучат глухо, как из-под ваты, а в висках стучит навязчивый, унизительный вопрос: «А что всё-таки было потом?»

Михаил уходит на кухню, а я, как зомби, плетусь в ванную, завернувшись в одеяло, которое немного пахнет мужским потом, гелем для душа и чем-то неуловимо лесным, древесным.

Этот запах кружится в голове, смешиваясь с остатками алкогольного тумана.

Своё розовое платье, то самое, кокетливое и короткое, в котором я вчера собиралась покорять мир, обнаруживаю на полотенцесушителе — выстиранным, аккуратно развешенным и уже сухим.

Оно висит там, как призрак вчерашней уверенности: чистенькое, безмятежное и от этого ещё более жалкое.

Господи, зачем только я вчера пила?..

Сбрасываю одеяло на холодный кафель. Тело зябнет, по коже бегут мурашки.

Напяливаю на себя наряд. Ткань мягкая и пахнущая чужим стиральным порошком, обволакивает меня, и в этом есть что-то интимное и пугающее.

Наклоняюсь, чтобы поправить подол, и обнаруживаю синяки на коленках — грязно-лиловые, нежные и болезненные при прикосновении.

Нет… Только не это…

Паника, острая и леденящая, сжимает горло.

Откуда? Упала? Ползала на коленях?

Неужели я настолько…

И горло сильно болит, саднит, будто я всю ночь кричала или…

Нет, лучше не думать.

Неужели я дошла до ТАКОГО?..

Душ смывает часть стыда, но не все вопросы.

Горячие струи обжигают кожу, но не могут прогреть ледяное нутро.

Я стою под напором воды, закрыв глаза, и отчаянно пытаюсь выудить из памяти хоть что-то внятное после того, как мы сели в его машину.

Темнота.

Обрывки: грохот двигателя, свет фонарей за окном, его профиль в полумраке.

И больше ничего.

Абсолютная, зияющая пустота.

Было что-то или нет?

Страх и любопытство борются внутри, создавая тошнотворный коктейль.

На кухне пахнет кофе и яичницей. Запах одновременно манит и вызывает отвращение.

Он проникает повсюду, этот жирный, сытный аромат, напоминающий о грубой, примитивной жизни, о которой я, кажется, давно забыла, погрязнув в диетах и ресторанных салатах.

Бурый, уже в футболке, ловко управляется у плиты. Выглядит как суровый, но довольный жизнью медведь, нашедший горшок с мёдом.

Двигается удивительно легко для своего размера. Без суеты, каждое движение выверено и экономично.

Мёд — будем надеяться, это я. Сладкая, манящая, красивая!

— Садись, — командует Михаил, и в его голосе звучит непререкаемая уверенность хозяина положения.

Он ставит передо мной тарелку с гигантской яичницей, где помидоры и куски колбасы тонут в золотисто-жёлтой пучине. И кружку чёрного, густого как смола кофе.

— Ешь. Против похмелья лучшее средство — жир и кофеин, — произносит это как древнюю мудрость, переданную ему предками-мужланами.

Я смотрю на это месиво как на очередное издевательство надо мной, бедняжкой.

— Ты хочешь, чтобы меня разорвало от обжорства? Смерти моей желаешь? — привычный сарказм тонет в хрипоте, звучит жалко, как писк пойманной мыши.

— Это забота, Звёздочка, о твоём здоровье. Ешь, а то тебя от ветра качает. Наверняка в Питере на улицу в дождь не выходишь. С зонтом запросто унесёт, как Мери Поппинс.

Этот гад расплывается в самой мерзкой, самодовольной улыбке и подмигивает.

И в этом подмигивании, в этом «Звёздочка» столько фамильярной нежности, что хочется либо закричать, либо заплакать.

Я выбираю третье — злиться.

— Спасибо, что не кормишь меня с ложечки, заботливый ты мой, — язвлю в ответ, отковыривая вилкой крошечный, безобидный кусочек яйца. Вкус жирный, солёный, он прилипает к нёбу.

— Нет, детка, не твой. Упаси Бог от такого счастья! Вообще, не завидую твоему будущему мужу. Нервная система мужика обречена… — он говорит это почти задумчиво, садясь напротив, и его взгляд становится игриво-опасным, будто он только что вспомнил какую-то пикантную деталь и решает, стоит ли ею поделиться.

Я чувствую себя лабораторным кроликом под прицелом этого тяжёлого, изучающего взгляда.

И чтобы отвлечь его, перевести разговор на другую тему, задаю вопрос, который первым приходит в голову:

— А зачем ты моё платье стирал?

Яйцо не лезет, колбаса вызывает рвотный рефлекс, я выбираю помидорки, маленькие, кисловатые, и отправляю микроскопические порции в рот, делая вид, что полностью поглощена процессом.

Потапыч задумывается и чешет затылок, нахмурив свои густые брови.

Вши у него там, что ли?

Не дай Бог, меня наградил…

Мысль заставляет внутренне содрогнуться, представив самый жуткий кошмар стилиста по причёскам.

— А ты совсем ничего не помнишь? — его вопрос, наполненный скрытым смыслом, повисает в воздухе.

Он не спрашивает, он проверяет.

Играет со мной.

— Неа… — отвечаю слишком быстро, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

Помидорки пошли хорошо, и вот я уже делаю глоток кофе. Горячий, горький, он обжигает язык, но приносит облегчение, прочищая мозги.

Воскресаю, одним словом.

— Тошнило вас давечи, душа моя, — произносит нарочито галантно, и в его глазах вспыхивают те самые золотистые искорки, что я смутно помню из вчерашнего кошмара. — Наряд был испорчен. Я, как истинный джентльмен, привёл его в порядок, ибо на вас остались одни трусы и выйти на улицу в таком виде… как-то не комильфо.

Картина, которую он так живописно обрисовывает, с ужасающей яркостью встаёт перед глазами.

Стыд накатывает новой, свежей волной, горячей и удушающей.

Давлюсь кофе, оно попадает «не в то горло». Я начинаю кашлять, захлёбываясь, из носа и рта коричневая жидкость льётся прямо на тарелку в яичницу, позорно и