Капкан для Бурого - Ольга Гольдфайн

Закрываю лицо руками, желая провалиться сквозь землю.

Потапыч мгновенно встаёт и бьёт меня своей огромной, тяжёлой ладонью по спине.

Удары сильные, решительные, будто он долбит по дереву.

— Не… на… до… — выдавливаю сквозь спазмы и слёзы, брызгая во все стороны.

Такое ощущение, что парень хочет выбить из меня дух, а потом делать с бездыханным телом всякие непотребства. Или просто добить, как назойливую муху.

Похоже, живой мне отсюда не уйти…

Когда приступ стихает, я, униженная и раздавленная, хватаю кухонное полотенце и вытираюсь, стараясь не встречаться с хозяином взглядом.

Собрав остатки достоинства, которое валяется где-то тут же на полу, торжественно и с ледяной вежливостью произношу:

— Покорнейше благодарю за завтрак, вызовите мне такси. Пожалуйста.

Стелла, ты решила быть вежливой?

С ума сойти…

Что в мире творится?..

Эта вымученная учтивость звучит нелепо и фальшиво, как признание полного поражения.

— Сам отвезу, — бурчит жертва моих притязаний, отворачиваясь к раковине и включая воду.

И в этот момент, в промежутке между приступом унижения и его простодушным ворчанием, мне приходит в голову отличная, блестящая, безумная мысль.

Она вспыхивает, как спасительная молния в кромешной тьме моего позора и неудержимой жажды мести:

«Лучший способ испортить жизнь Бурому — это женить его на себе!»

А почему бы и нет, как говорится…

Мысль оседает, прорастает корнями.

Ведь золото, а не мужик: и таблеточками напоил, и платьишко постирал, и завтрак приготовил несмотря на всё моё хамство.

Он сильный, хозяйственный, у него, чёрт возьми, чисто в ванной!

И спина эта…

Нет, Денисова, не отвлекайся!

Я смотрю на широкую мужскую спину. На то, как напрягаются мышцы под футболкой, когда он моет сковороду, и чувствую: внутри закипает азарт.

Это уже не просто месть за сегодняшний позор. Это вызов!

Партия, которую я обязана выиграть.

Неужели какой-то Лизке достанется это сокровище⁈

Фигушки! Только через мой труп!

И впервые за это утро чувствую прилив сил.

Кофе, кажется, наконец-то подействовал. Я выпрямляю спину.

Боль в висках отступает, уступая место холодной, ясной решимости.

И полутруп не слишком бодро чапает в прихожую искать свои туфли…

Глава 5

Она молчит — и всё равно орёт.

Талант, мать его…

Бурый

Везу Стеллу к родителям.

Машина лихо катит по знакомым улицам, но в салоне повисло такое напряжение, что его, кажется, можно пощупать.

Она сидит на пассажирском сиденье, вся сжавшись в комок, нахохлившись как воробей после драки.

Молчит. Смотрит в окно, переводит взгляд на свои ногти. Длинные, затейливо подпиленные в форме стилетов, розовые, с какими-то мелкими стразами, которые ловят солнечные лучи и отбрасывают на кожу радужные зайчики.

Красиво, вычурно, дорого и… чертовски опасно.

Мысль приходит сама собой, навязчивая и яркая.

Представляю, как во время оргазма эта изящная, ухоженная пятерня впивается мне в спину, в плечи.

Не цепляется, а именно впивается, с отчаянием и яростью, желая оставить след, доказать своё существование, свою власть. И аж передёргивает от этого смешанного ощущения боли и наслаждения.

Вся шкура — в лоскуты. Полосы, как от когтей дикой кошки, только глубже.

И наверняка заживать будет долго, предательски зудя и напоминая о ней каждый раз, когда будешь снимать футболку.

От этой ядовитой, избалованной заразы уж точно зелёнкой не отделаешься…

Хотя…

И я вдруг, совершенно не к месту, вспоминаю, как Стелла болела ветрянкой лет в шесть.

На неё, усыпанную зелёными точечками, было смешно смотреть.

Савка, тогда ещё пацан, зелёным мухомором обзывал, лягушкой и чумой ползучей.

Злорадствовал, гадёныш.

Ну и поплатился, естественно.

Как-то пришёл в школу с зелёными волосами: сестрица, выждав момент, бутылочку зелёнки ему на всю голову вылила, когда он уроки делал.

Парень от ярости запер Стелку в ванной и выключил свет. Мелкая в то время панически боялась темноты.

Она там, за дверью, ревела, ревела, а потом, видимо, отчаяние придало сил — схватила железный тазик для белья и разнесла им большое зеркало. Грохот стоял на весь дом.

Родители Савелия потом лишили его карманных денег на полгода за такие методы воспитания.

А мелкую заразу ещё и тортом накормили, чтобы успокоить: вид у неё был такой жалкий, с зелёными пятнами и забинтованными пальцами (один осколок всё-таки задел), что вызывал к милосердию похлеще, чем истошный рёв.

Сидела за столом и ела торт большой ложкой, поглядывая на брата с таким торжеством, что тот готов был сквозь землю провалиться…

Мысли прерывает её голос.

Он капает в тишину салона чистым, неразбавленным ядом, разъедая пластмассу приборной панели.

— Что, Михаил Арестович, весело время со мной провели? — она не поворачивает головы, продолжает смотреть в окно, но каждое слово отточено как лезвие.

Не могу удержаться.

Красота ж ты моя! Такую идею подала классную!

Обычно я немногословен, но рядом с Денисовой в меня словно бес какой-то вселяется.

— А то! — выдыхаю я с нарочитой сладостью. — Давно у меня такой горячей и страстной девушки не было в постели. Ещё и без резинки разрешила… Делаю театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Просто праздник какой-то!

Вижу, как у неё резко холодеют и белеют костяшки пальцев, вцепившихся в сумку.

Денисова медленно поворачивает ко мне лицо. Оно становится каменно-белым, фарфоровым, только глаза сужаются, превращаясь в две опасные, горящие зелёным огнём щёлки.

И зараза начинает шипеть, по-змеиному, выдыхая слова:

— Если… Если что… Обещаю медицинскую касссстрацию… — она растягивает «с», и звук становится угрожающе-сиплым. — Одним уколом…

Меня это не столько пугает, сколько дико веселит.

Идиотская, картинная угроза.

— А такая существует? — не могу унять свой язык, продолжаю играть с огнём, который вот-вот спалит мою тачку.

— Ссссуществует… — не моргая, смотрит на меня. — А если нет — я тебе и хирургическую сделаю. Бесплатно.

Понимаю, что перегрел девчонку. Надо спустить пар, но не могу остановиться.

Перехожу на панибратский, почти отеческий тон:

— Звёздочка, не расстраивайся. Я чист, как стекло. Могу справку показать. Недавно медосмотр проходил.

А потом, будто между прочим, вставляю:

— И пора тебе замуж, мать. Какая-то ты нервная, вот и пить начала, и по мужикам покатилась…

Некому на путь истинный наставить.

Эффект превосходит ожидания.

Щёки Денисовой вспыхивают алым пожаром, пятна гнева ползут вниз по шее, груди, исчезая под платьем. Кажется, сейчас из её ушей пойдёт пар.

Она переходит в какую-то крайнюю, запредельную степень бешенства.

Мозг кричит: «Заткнись, дурак, пока не вцепилась тебе в морду этими стразами! Кто меня потом замуж возьмёт, такого красивого? Со шрамом через всё лицо!»

Спасает то, что мы почти приехали. Плавно сворачиваю к дому её родителей.

Аккуратная пятиэтажка, знакомая до каждой