Капкан для Бурого - Ольга Гольдфайн

Савка предупреждал, что сестра решила погостить в родных пенатах, провести отпуск на родине.

Машина ещё не остановилась окончательно, как Суперстелс, будто её пружиной выбросило, дёргает за ручку двери.

Вылетает подобно пуле, не дожидаясь, пока подскочу и помогу выбраться.

Со всей дури хлопает дверцей моего любимого «Лёхича». Грохот такой, что стекла звенят в квартирах.

Ах, ты ж, дрянь!

Резкая, пронзительная боль, будто серпом по яйцам, честное слово…

Не по машине, а по мне. Жалко железного коня.

Лексус, будто живой, косит на меня одной фарой, спрашивая: «Ну и кого ты привёз?»

А я что? Я уже не могу остановиться.

Высовываюсь в открытое окно и ору на весь двор вслед стремительно удаляющейся спине.

Этой заразе, которая даже не попрощалась:

— Спасибо за потрясающую ночь, дорогая! Но цену можно и поменьше поставить: всё-таки не в столице!

Голос гулко разносится эхом. Идеальный звуковой удар.

Бабки у подъезда будто по команде подскакивают и вытягивают шеи, как любопытные черепахи.

Их взгляды с жадностью прилипают к фигуре Стеллы, к её короткому розовому платью, к разбитым коленкам.

На балконе второго этажа мужик с банкой пива замер, и сигарета сама выпала у него изо рта.

Стелла, услышав мой крик, спотыкается на ровном месте, но не падает.

Быстро, с кошачьей грацией, выравнивает походку и выпрямляет спину, поднимая голову ещё выше.

Но я вижу, как напряглись её плечи. Как она сильнее прижала сумку к себе.

Ну, всё, мать… Прозвище «проститутка» тебе обеспечено.

Бабки не упустят такого шанса разнообразить сплетнями свою скучную, размеренную жизнь…

Если бы я только знал, что наживаю в этот момент не просто обиженную девчонку, а кровного, беспощадного врага, который будет мстить с изощрённостью, достойной её ума и ресурсов…

Если бы знал, что эта дурацкая «победа» обернётся такой ломкой всей моей налаженной, простой жизни…

Захлопнул бы свою варежку на замок, развернулся и смотался в одну секунду.

Но я не знал.

В тот момент, глядя на её гордую спину и старух, испытывал лишь одно: состояние триумфа.

Грубого, мужского, примитивного.

Саму Стеллу Денисову, королеву питерскую, умницу и красавицу, уел!

Идиот, короче…

Полнейший, беспросветный идиот…

Глава 6

Ярость — лучший парфюм.

Он перебивает даже запах поражения.

Стелла

Возвращаюсь домой злая, как торнадо, перемоловшее розовые мечты в труху.

Каждая клеточка тела пылает от унижения. В ушах всё ещё стоит хриплый, самодовольный крик Бурой скотины:

«Спасибо за потрясающую ночь!»

И эти бабки с блестящими глазёнками. Сплетен теперь не оберёшься…

Ох, я тебе устрою потрясающую ночь, Михаил Арестович!

Я к тебе во сне наведаюсь. Да так, что проснёшься седым и в монастырь побежишь.

Захожу в квартиру, и тишина родительского гнезда обволакивает.

Пусто.

Родители с утра на дачу уехали, как планировали.

Первым делом хватаюсь за мёртвый телефон. Продую включить перед зарядкой.

Индикатор тут же загорается, показывая половину заряда.

Это Бурый его выключил, когда телефон трезвонил. А мне сказал, что разрядился…

Экран оживает, одно за другим приходят уведомления: пять пропущенных от Таньки (уже паника), два от мамы (лёгкое беспокойство), один от Савки (дежурное «ты жива?»).

Интересно, они в курсе, где я ночевала?

От одного этого вопроса спина покрывается холодным потом.

Савка-то наверняка догадался. Чёртов братишка-предатель, подсунувший меня своему дружку-медведю.

Злость на Бурого, густая и липкая, как дёготь, снова накатывает, наполняя кровь адреналином.

Мне нужно двигаться, что-то делать, иначе взорвусь.

Срываю с себя это розовое платье и швыряю его в дальний угол. Натягиваю старые треники и растянутую футболку, что завалялись в моём шкафу.

Хватаюсь за швабру, как за копьё, и начинаю мыть полы. Жёстко, с нажимом, вымывая из углов не только пыль, но и остатки вчерашнего позора.

Это странное, почти медитативное занятие всегда меня успокаивало и помогало думать.

Ритмичные движения, скрип тряпки по линолеуму, запах моющего средства, перебивающий все другие запахи — идеальный фон для планирования мести.

Мысленно я уже копаю для Бурого яму. Глубокую. С колышками на дне.

Меня сбивает звонок. Танька. Наверняка получила сообщение от оператора, что мой телефон снова в сети. Она как страж на башне: сидит там и бдит.

— Привет, Звезда! — её голос звучит сладко и предательски оживлённо.

Я слышу, как она что-то жуёт и выплёвывает косточки.

Черешню жрёт, заррраза!

— Может, ты сначала поешь, утроба ненасытная, а потом мне звонить будешь? — срываюсь на подруге, наяривая шваброй паркет.

— Стел, да чего ты?.. — Танька приглушает чавканье. — Я тут ягодки ем, Сава на рынок утром ездил, витаминчиков мне привёз.

И у меня в голове щёлкает.

Интуиция, отточенная годами дружбы и совместных пакостей, поднимает голову: здесь что-то нечисто.

Савка — не тот человек, что ездит на рынок за витаминами в семь утра.

— Что за трепетная забота о твоём здоровье? — спрашиваю, замирая с мокрой тряпкой в руке. — Я чего-то не знаю? Ты наконец-то залетела, мать?

На той стороне — гробовая тишина.

Танька молчит, как партизан на допросе, но я понимаю по этому красноречивому молчанию, что заговор раскрыт.

Через мгновение слышу её тяжёлый, сдавленный вздох, будто она скинула с плеч мешок цемента.

— Ничего-то от тебя не скроешь, — сдаётся. — Мы… ЭКО планируем. Уже записались. Не получается естественным путём.

И мне мгновенно становится не по себе.

Горько, гадко и стыдно. Не за неё. За себя.

За то, что слишком глубоко, с обычной своей бесцеремонностью, влезла в личную жизнь самых близких людей.

Моя буря отступает, уступая место другой, более тихой и щемящей тревоге.

— Тань, прости, я не знала… — бормочу, отставляя швабру. — Но вы ведь обследовались? Проверялись?

— Конечно, проверялись, — её голос звучит устало и как-то кисло. — Всё у нас нормально. Идеально, говорят. Просто… не получается. Вот и всё.

«Вот и всё» — это просто сгусток боли. Приговор.

И я слышу в этих двух словах годы надежд, разочарований, горьких тестов и пустых календарей.

Моя собственная мелкая драма с похмельем и хамоватым медведем моментально блёкнет, превращаясь в ничтожный фарс.

И тут во мне просыпается не Стелла — разрушительница гробниц, а Стелла — решала на районе.

Та, что всегда найдёт выход из любой, даже самой безнадёжной ситуации. Потому что иначе нельзя.

Потому что если я не смогу помочь ей, то зачем я вообще нужна?

— Тань, я знаю причину. Это потому, что ты очень хочешь ребёнка, — говорю я с внезапной, почти хирургической уверенностью. — Крутишь в голове эту мысль, жаждешь, требуешь от своего тела невозможного. И это только мешает, не даёт организму