Развод. Я (не)твой подарок, дракон! - Юлианна Винсент

Я вернулась в свою каморку, легла на жесткую кровать и уставилась в потолок. 

План отхода. Какой может быть план отхода из средневековой крепости, если ты — бывшая хозяйка, а ныне — пленница с лицом, которое нельзя спрятать? 

Мысли крутились, как белка в колесе, упираясь в один и тот же тупик: всезнание Рикарда и его железную хватку. 

За окном стемнело. В Хельгарде затихли дневные звуки, сменившись шорохом ночных стражей да редкими окриками смотровых. 

Я уже начала проваливаться в тяжелый, беспокойный сон, как вдруг гениальная мысль озарила мою голову:  

“Если я не могу уйти сама, значит, нужно сделать так, чтобы Рикард меня выгнал!” 

Глава 4

Галия

Меня выдернули из тяжелого забытья не свет и не птицы за окном, а резкий толчок в плечо и голос, насквозь пропитанный фальшивым сочувствием и злорадством. 

— Просыпайся, бывшая хозяйка. Приказ господина Рикарда, — выстрелила Лина, стоя над кроватью со сложенными на груди руками. — Приказал, чтобы ты, как и прочая прислуга, вышла встречать гостей. Подавать, убирать, улыбаться. Хочешь жить внизу — покажи, что можешь быть полезной. Или послушной. 

Слова “приказ господина” повисли в сыром воздухе каморки, обжигая сильнее любой пощечины. 

“Значит, так? Недостаточно было сослать? Захотелось добить, выставить на всеобщее обозрение, превратить в живую иллюстрацию того, что бывает с непослушными женами? Чистейшее, выверенное унижение. 

“Браво, Рикард, — все внутри закипело ледяной, острой яростью. — Настоящий стратег. Уничтожить не только статус, но и последние остатки достоинства. Заставить прислуживать тем, кто приехал занять твое место. Изящно. Подло. По-твоему”. 

План “вывести его из себя” вспыхнул новым, более жгучим огнем. Это была уже не просто тактика. Это была война. Тихая, ядовитая, идущая наперекор всему.

Я надела грубый холщовый наряд служанки, чувствуя, как ткань впивается в кожу, будто соткана из колючей проволоки. Я не просто заплела волосы — я намеренно сделала это небрежно, позволив прядям выбиваться, создавая образ не просто жертвы, а затравленной, доведенной до отчаяния женщины. 

Двор Хельгарда встретил меня ослепительным, пестрым кошмаром. Шелк, смех, блеск украшений, уверенные взгляды девиц, оценивающих новую территорию. 

А я — серая, неопрятная тень среди этого пира тщеславия. Взяв тяжелый поднос с кувшинами, я пошла сквозь толпу, выбирая путь поближе к самым ярким платьям и самым звонким голосам. 

— Ой, — начала я, обращаясь к первой же красотке в синем платье, — какой у вас платочек… Красивый… У моего покойного батюшки был такой же… Перед самой смертью… — я сделала паузу, давясь искусственным всхлипом. — Он тогда так мучился…

Девушка отодвинулась от меня, как от прокаженной. А я же перешла к следующей. Поднос у меня слегка дрожал (нарочно, конечно). 

— Вам морсу? — проскрипела я жалобно. — Он сегодня… немножко кислый. Потому что я, когда ягоды давила, вспомнила, как мой муж… сказал, что я ничего не умею… 

Тут я пустила слезу для верности. Одну, крупную, которая медленно поползла по щеке. Невеста побледнела и отвернулась.

К третьей я подошла уже с полным набором. Шмыгала носом, вздыхала так, что, казалось, вот-вот испущу дух, и на все попытки заговорить со мной отвечала бессвязными тирадами о своей горькой доле, о холодных стенах Хельгарда, о том, как “все здесь такое большое и страшное”.

Я видела, как по двору стал прохаживаться Рикард. Он был облачен в парадный кафтан, принимал гостей, улыбался (ну, как умел — уголок губы дергался). 

Но его взгляд все чаще метался в мою сторону. Сначала — недоуменный. Он хмурил брови, словно пытался понять, что я здесь делаю. Потом — раздраженный. Наконец — откровенно грозовой.

Я же разошлась не на шутку. Подошла к группе самых оживленных невест и, подавая им сладости, громко всхлипнула:

— Ой, пирожки… Марта пекла… А у меня никогда не получаются… Он говорит — ты даже тесто замесить не можешь, никакого толку от тебя… — и из моих глаз полились настоящие, искренние слезы — от смеси ярости, бессилия и дикого, искривленного веселья. План работал! — Вы, кстати, взяли с собой теплые носки? В Хельгарде жутко холодно. 

Рикард же стоял, беседуя с одной из кандидаток — высокой, статной девушкой с волосами цвета воронова крыла. И на его лице… не было привычной суровой маски. Хотя он по-прежнему бросал в мою сторону недовольно-предупреждающие взгляды.

Он слушал девушку, слегка склонив голову и в его глазах, этих обычно ледяных омутах, которые всплывали в моей голове из воспоминаний Галии, плескалось что-то похожее на внимание. Даже уголок его рта был приподнят. Он говорил с ней почти мягко. 

“О, как трогательно, — прошипел внутренний голос, наполняясь кислотным сарказмом. — У горного медведя нашелся ласковый рык для новой, блестящей игрушки. Интересно, ей он тоже сулит покой и достойное партнерство? Пока не надоест ее блеск?” 

Это зрелище — его неестественная, подобострастная учтивость — стало последней искрой. Он был не просто жестоким деспотом. Он был лицемером, надевающим маску благородства, когда это выгодно. И эту маску я возненавидела больше, чем его открытый гнев. 

Я направилась к ним, нарочно сделав шаг неуверенно, будто споткнувшись. Поднос дрогнул. Капли холодного морса брызнули мне на юбку и — о, прекрасная случайность! — пара алых капель упала на подол ее роскошного платья. 

— Ой-ой-ой-оййй! — всхлипнула я не просто жалобно, а надрывно, срывающимся на визг голосом, специально размазывая грязь по своей одежде. — Простите, господин! Простите, светлейшая дева! Я… я все испортила! Я всегда все порчу! Он ведь прав, тысячу раз прав, что от меня одно расстройство!

Я подняла на Рикарда заплаканные глаза, в которые вложила всю свою ярость, всю боль от “его приказа”, прикрытую маской истеричного раскаяния. 

— Простите, что своим убожеством ваш праздник омрачаю… Я сейчас исчезну… в темноту… куда мне и дорога… 

Девушка в алом платье отпрянула с неподдельным ужасом, глядя то на пятно, то на мое искаженное лицо, будто увидела призрак. 

А я поймала взгляд Рикарда. Сначала в нем мелькнуло чистое, неподдельное недоумение. Будто он увидел говорящую лошадь.

Это недоумение сменилось догадкой, а затем — стремительно нарастающей, черной, всепоглощающей яростью. Его спектакль мудрого, гостеприимного хозяина, принимающего достойных невест, трещал по