Маяк - Татьяна Андреева

не сделался профессионалом. Тем не менее к нему валом шли криотцы и люди из соседних деревень. Одни с продуктами, другие с тканью. Находились и такие, у кого водилась пара медяков. Со временем накопленный опыт, живой, любознательный ум и лёгкая рука слепили из отца Элиз вполне приличного умельца, который, правда, тратил последние деньги на лекарства для особо нуждающихся, а то и заказывал книгу в нарядной столичной лавке.

Так Элли научилась читать — по «Классификации болезней горла». Она часто сиживала с больными, чтобы унять их страх. Её намётанный глаз безошибочно различал пригодные для дела травы. Обоняние и вкус запомнили пропорции десятков микстур, мазей, паст.

Она помогала отцу и была тому рада. Он стал для неё целым миром, после того как мать, уставшая от отстранённости супруга по отношению ко всему, что не касалось его увлечения, исчезла в неизвестном направлении, бросив все свои вещи, а заодно и девочку, что всегда была ей в тягость.

Элиз же любила характер отца, так как его одержимость работой обеспечивала ей определённую свободу. В отличие от других глав семейств, Эвер не бросился подыскивать жениха посолиднее, чтобы поскорее сбыть дочь с рук, лишь только та подросла. Он чувствовал себя счастливым, коль скоро рядом была родная душа, и покуда мог следовать долгу.

— Элли!!! — лекарь повысил голос, но зря, девушка уже переступала порог комнаты, вытирая ветошью мокрые руки.

В кресле для пациентов она заметила пухлого и румяного, как булка, господина. Глаза его глядели жалобно, лицо покрылось влагой, будто росой, грудь беспокойно вздымалась. Он что-то промычал, но нельзя было разобрать что именно, поскольку чужие пальцы во рту весьма затрудняют речь.

— Дорогая, подай кровоостанавливающую пасту, будь любезна, — попросил Эвер, прижимая к нижней челюсти пекаря кусочек ткани, полностью пропитанный красным. — Ты не поверишь зрению, когда увидишь, какие длинные и закрученные корни у зуба, который я только что удалил господину Адноту!

Этот последний в подтверждение удивительного факта округлил глаза и выдал звук, похожий на «Аха!».

— Хотя что я говорю?! — с энтузиазмом воскликнул Эвер. — Вот же он, прямо здесь, в миске!

Элли заглянула в жестяную посудину, покачала головой, как бы поражаясь увиденному, и подала отцу керамическую ложечку с желтоватым комочком на кончике.

— А-а-а, — протянул тот, — твоя коронная, с тысячелистником! Ну вот и всё, Аднот, обождите минут пять, сплюньте, и вы спасены!

Без посторонних предметов в ротовой полости пекарь почувствовал себя настолько хорошо, что попытался улыбнуться, но губы его скривились от боли, мясистая ладонь погладила раздутую щёку. Лекарь, довольный результатом, промокнул лоб взятым у Элли полотенцем.

К ужину Итены разжились целым курником, к чаю — вишнёвыми пирожками.

Когда трапеза подошла к концу, и Элиз принялась убирать со стола, а Эвер, потягиваясь и разминая затёкшие суставы, снова заговорил о пагубном влиянии сахара на здоровье господина Аднота, в дверь тихо постучали.

Никто из них не удивился позднему визиту, так как болезни не имели привычки отдыхать, зато имели обыкновение случаться внезапно, в любое время дня и ночи. Элли улыбнулась отцу уголком губ, а тот тяжело вздохнул от осознания, что сон, который был уже так близко, придётся отложить.

В предбаннике раздались шаркающие шаги. Жалобно скрипнула входная дверь. Женщина поприветствовала хозяина дома, и Элиз узнала голос Изабел Боне.

В Криоте госпожа эта была личностью известной. Славилась не только тем, что считалась мастерицей, способной нитками писать картины, а ещё и тем, что по праву звалась первой красавицей селенья. Толстенная коса, пышные плечи, грудь, бёдра и вместе с тем стройная талия Изабел привлекали множество поклонников, но сердце и рука её принадлежали кузнецу — невероятно сильному, видному парню. Кто хоть раз встречал чету Боне, мог с уверенностью сказать, что знает, как выглядит любовь.

Блаженство их, однако, длилось недолго. Полгода назад Леона призвали в армию для строительства оборонительных сооружений. В первую же неделю службы на работников напали фламийские маги, и с тех пор мужа Изабел никто не видел. Обычно это означало лишь одно — от фригонской заставы и её защитников не осталось ничего, кроме пепла и воспоминаний.

Элли домыла посуду и пошла в приёмный покой, чтобы узнать, не нужна ли помощь. Она как раз входила, когда Эвер в смятении отступил от госпожи Боне. Он добрёл до грубо сколоченного письменного стола, постоял немного, упираясь кулаками в доски, достал карманную расчёску, провёл по редким белёсым волосам и, приведя себя в порядок, повернулся к визитёрше. Элли он будто не заметил.

— Госпожа Боне, — начал он сухим, деловым тоном, но затем, взглянув на прекрасное и печальное лицо Изабел, продолжил с б

о

льшим чувством: — Мне очень жаль, дорогая, сердце не бьётся.

Глаза Изабел, будто неживые, смотрели в потолок. Её горло дёрнулось — прежде чем заговорить, она сглотнула:

— Быть может... Астера поступила так со мной, потому что у меня нет мужа, но я всё же замужем... Уж лучше бы в самом деле объявили погибшим!

— Ты не можешь быть убеждена…

— Я уверена. Я чувствую. Знаю. Леона уж нет на свете!

— Мы соболезнуем тебе, Изи.

— Тогда помогите.

— Конечно, — тихо сказал он и позвал громче: — Элиз, обработай инструмент огнём. Добавь сюда свечей. Приготовь сонные травы. И обеззараживающие. Согрей воды. Нарежь старые простыни на пелёнки. Принеси всё и уходи!

Исполнив указания отца, Элли не пошла к себе, а осталась ждать у входа. Через полчаса, в течение которых она почти не двигалась и боялась лишний раз вздохнуть, распахнулась створка, на пороге возник лекарь. К своему боку он, поддерживая за край, прижимал таз со страшным тряпьём. Его свободная рука нащупала ручку — дверь у него за спиной захлопнулась. Не глядя на дочь, Эвер проследовал во двор. Элли обняла себя за плечи. Когда отец выходил, ночная сырость пробралась в домик.

С улицы отец принёс горький запах дыма. И действительно, в окне на просторах иссиня-чёрной бесконечности маячил рыжий огонёк. Горело в бочке. Так они уничтожали отходы.

— Таз остался снаружи, — пояснил он, подходя к раковине. — Дождь пойдёт, и его сполоснёт, и костёр потушит. Полей мне на руки, девочка.

На мгновенье кухонное окошко побелело. В глубине небес что-то треснуло. По крыше прошлась барабанная дробь, хлынули водяные потоки. В кружку полилась стылая заварка. Заскрежетал стул. Лекарь уселся за стол. Пальцы, свершившие операцию, теперь не слушались, дрожали. Ему пришлось приложить усилие, чтобы ухватить глиняный сосуд и поднести к губам. Утолив жажду, он наконец поднял глаза, воспалённые, усталые. Серебро радужек потускнело, из зрачков сочилась