Бывшая майора Столярова - Виктория Рогозина

Артём медленно повернулся к Амине, и она, глубоко вздохнув, кивнула:

— Я пошла в ванную, и дверь захлопнулась. Ручки внутри не было — старый замок, сорвался. Телефон был в кармане, и пришлось позвонить Жене. Он приехал, чтобы меня открыть. Вот и всё.

Артём кивнул, понимающе улыбаясь:

— Ну и молодец. Значит, хороший человек. Не все бы откликнулись вот так, по звонку. Особенно утром.

Виталий скривился, будто от лимона. Он хотел что-то вставить, но осёкся. Вероника Павловна сделала вид, что внезапно очень заинтересовалась содержимым своей тарелки. Портить отношения с внуком она не желала, а спорить — тем более. Так что молчание повисло над столом, будто на мгновение в доме пропал кислород.

Амина опустила взгляд, чувствуя тихую благодарность к Артёму. В этом доме у неё был хотя бы один настоящий союзник.

После ужина Амина стояла у мойки, руки в тёплой мыльной воде, а мысли — далеко отсюда. Она машинально тёрла сковороду, пытаясь сосредоточиться на простых действиях: убрать, вымыть, вытереть. Всё, лишь бы отсрочить то, что чувствовалось как наказание — близость с мужем, которая уже давно перестала быть желанной.

Виталий вошёл в кухню, подошёл сзади почти бесшумно, и сразу — без слов, без взгляда — вцепился в неё. Его бёдра навязчиво прижались к её упругим ягодицам, руки нагло обхватили грудь, как будто она была вещью, телом без воли, по праву принадлежавшим ему.

— У меня голова болит, — тихо сказала Амина, не оборачиваясь. Она не вздрогнула, не вырвалась — просто застыла. Она устала бороться.

Виталий резко отстранился, зло сплюнул сквозь зубы:

— Фригидная.

Он развернулся, хлопнул дверью так, что дрогнули стены, и ушёл. Снова — не первый раз.

Амина долго стояла, опершись ладонями о край раковины. Её плечи дрожали, но не от слёз — от сдержанного крика, который она больше не могла выпускать наружу.

Прошёл год. Ровно год с тех пор, как она перестала подпускать Виталия к себе. Не из мести, не из принципа — просто не могла. Он убил в ней всё. Желание. Доверие. Привязанность.

Он говорил, что понимает, обещал, что интим — не главное. Он умел говорить красиво. Но потом всё равно возвращался — грубый, раздражённый, требующий. И тогда Амина начинала сомневаться: может, с ней что-то не так? Может, это она поломалась?

Но где-то глубоко внутри она знала — нет. Просто когда тебя не уважают, не слышат, не видят как личность, твоё тело начинает защищаться. Закрываться. Блокировать. И в этом не было её вины.

Она вздохнула, выключила воду, вытерла руки. Тишина дома давила, как сырая вата. Амина вдруг поймала себя на мысли: «Если бы не Артём… меня бы уже сломали в этой семье.»

Глава 5

Артём вошёл в кухню тихо, почти неслышно, но Амина почувствовала его присутствие спиной — в этом доме только один человек умел двигаться так, будто боялся потревожить воздух. Она не обернулась, продолжая молча тереть кастрюлю, в которой подгорел рис — вечно всё не вовремя. И так хотелось просто исчезнуть, как пар над этой чертовой мойкой…

Он подошёл ближе, мягко, почти играючи, задел её бедром и с лёгкой усмешкой сказал:

— Дай сюда. Ты сегодня и так натерпелась.

Амина слабо покачала головой:

— Артём, не надо… Я сама справлюсь…

— Ага, конечно, — перебил он, не грубо, но твёрдо. Уже включил воду, закатал рукава худи и ловко подхватил губку из её рук, даже не дав закончить фразу. — Ты вечно со всеми справляешься. Пора кому-то и тебе помочь.

Он стоял прямо, не суетясь, его движения были уверенными, почти взрослые — слишком взрослыми для семнадцатилетнего парня. Его светлые, золотистые волосы в беспорядке падали на лоб, один локон упал на бровь, которую он тут же откинул резким движением головы. Худи — белая, чуть великоватая, чистая, как будто он сошёл с картинки — резко контрастировала с зажатой и уставшей Аминой в тёмном домашнем халате.

Артём мыл посуду быстро, но тщательно, будто именно в этом сейчас заключался весь смысл бытия — в том, чтобы отполировать до блеска каждую чашку, каждую ложку, стереть напряжение с этой кухни и с лица женщины, которую он давно уже считал своей семьёй.

— Бабушку проводил, — негромко сказал он, не поворачивая головы. — Пыталась опять поддеть тебя. Но я сказал, что хватит. Она молчала. Значит — дошло, но, возможно, ненадолго.

Амина смотрела на него, ощущая, как внутри поднимается что-то горячее и щемящее. Благодарность. И нежность. И горькое чувство, что именно этот мальчишка — её единственный союзник в доме, который давно перестал быть домом.

— Спасибо, Артём… — прошептала она, и в этот момент ей больше всего на свете захотелось, чтобы он не вырос жестоким. Чтобы не стал, как его отец.

— Просто не хочу, чтобы ты думала, будто одна, — наконец, он обернулся, и в его глазах было то, чего Амина давно не видела в мужских взглядах — уважение. Чистое, светлое и абсолютно искреннее. — Потому что это не так.

Артём выключил воду, повесил тряпку на крючок и, отойдя от раковины, чуть потянулся, разминая затёкшую спину. Его взгляд скользнул по кухне, потом остановился на Амине. Она всё ещё держала в руках чистое полотенце, будто не знала, куда его деть.

— Завтра, думаю, к Димону рвану, — небрежно бросил он, почесав затылок. — Он с родителями на даче, сказал, помощь нужна. Мясо будут жарить. Ну, и просто... проветриться охота.

Амина нахмурилась, осторожно положила полотенце на стол и повернулась к нему лицом. В её голосе прозвучала тревога:

— Артём... Только будь, пожалуйста, осторожнее, хорошо? Не забывай, после одиннадцати тебе нельзя болтаться по улице. Закон — есть закон. Без взрослых — только до 23:00, ты же знаешь.

Он усмехнулся, дернув уголком губ, и вскинул брови с показной самоуверенностью:

— Ну, меня ещё ни разу не ловили. Я как ниндзя. Тихий, незаметный.

— Ты не ниндзя, ты подросток, — слабо улыбнулась она, чуть покачав головой. Но в глазах её было не осуждение, а нежность. — И я волнуюсь. Ты мне не чужой.

Артём замер на секунду, словно что-то в этих словах задело его за живое. Потом, не сказав ни слова, подошёл ближе, взял со стола чашку и принялся вытирать её, хотя вся посуда уже была чистой. Просто чтобы занять руки.

— Я не хочу, чтобы ты думала, будто одна, — произнёс он после небольшой паузы. Его голос звучал чуть тише обычного, сдержаннее, но именно это и делало его признание особенно весомым.

Амина