Когда сердце молчит - Валерия Бероева

часто становятся самыми живыми.

В кабинет холодно и слишком тихо. Даже звук шагов по ламинату отдаётся гулко, будто клиника тоже чувствует мою пустоту внутри.

Стою у окна, вглядываясь в хмурое небо, и мысленно твержу себе: «Не думай. Не чувствуй. Просто живи». Но тело предаёт. В пальцах дрожь, в горле ком, внутри дыра величиной с Бермудский треугольник. В неё рухнули все мои чувства, надежды, воспоминания. Даже кофе в термокружке горький, как сожаление.

— Извините, — голос медсестры выводит из оцепенения. — Ваш пациент пришёл. Беркутов.

Резко поворачиваюсь. В груди странное предчувствие. Он снова здесь. Почему?

Дверь открывается, и в кабинет входит мужчина, которого невозможно не заметить.-. Широкие плечи, свободная, мощная осанка. Волосы цвета мокрого асфальта прошиты сединой, коротко подстрижены, но всё равно чуть вьются у висков. Лицо — резкое, волевое. Взгляд тёмный, цепкий, как у хищника. Только в уголках глаз — усталость, глубокая, прожитая.

— Здравствуйте, Милена Юрьевна, — он снова называет меня по имени и отчеству, и в этом звучит странная, недозволенная близость.

— Вы записаны? — пытаюсь стоить из себя строгого врача.

Он слегка усмехается:

— Нет. Просто шёл мимо. Захотел узнать, как вы.

Сажусь за стол, прикрывая дрожь в пальцах бумагами.

— Это не совсем правильно, — отчитываю пациента сухо. — Я не веду приём вне расписания.

— Я пришёл к вам ни как к врачу. Как к человеку, которому может быть нужна моя помощь.

Беркутов подходит ближе. Не навязчиво приближается, но ощущение было, будто воздух между становится вязким.

— Вы выглядите… — он запинается, подбирая слово. — Расстроенной.

Вскидываю взгляд. Хочется сказать что-то едкое, отстранённое, но язык не подчиняется, потому что это правда. Он откуда-то знает, ЧТО у меня произошло…

Специалист во мне возмущённо восстанавливает нарушенную границу:

— Простите, это не ваше дело.

— Я видел вас на той стороне, — шепчет он. — Помните?

Ну, давайте, расскажите мне ещё раз, что я хожу по грани между жизнью и смертью.

— Это был бред. Игры разума.

— А это — уже нет. У вас ведь в жизни что-то происходит? — Смотрит, не отводя глаз. — Я просто хочу знать, вы держитесь?

Во мне вдруг что-то дёргается. От его слов, от его взгляда. От присутствия.

Он не касается меня, но кожа почему-то «помнит» его руки. Что за ерунда…

Откуда эта связь между нами? Ну, допустим, он «видел» меня во время клинической смерти. А теперь он словно знает, что я вчера сломалась.

Точнее, меня сломали…

Но признаться не могу. Профессионализм не позволяет скатиться в «магическое мышление» — признак начинающегося невроза. Поэтому чётко произношу:

— Мирон Андреевич, вам нужен психиатр, а не я.

Надеюсь, мужчина обидится и уйдёт. Беркутов же, напротив, тихо спрашивает:

— А вам сейчас никто не нужен?

И в этом вопросе что-то слишком опасное. Слишком человеческое.

Не отвечаю. Не хочу и не могу. Только смотрю, как он отступает к двери.

— Если когда-нибудь захотите просто поговорить, — задерживается на пороге, — я умею слушать. В отличие от вашего мужа.

И выходит. А я остаюсь сидеть в тишине, ощущая, как громко начинает в груди биться сердце. Словно морзянкой отстукивать приказ: «Беги! Вставай и беги за ним! Ты должна его задержать!»

Глава 6

Невозможно построить будущее,

стоя среди руин и закрыв глаза на пепел.

Он приходит поздно вечером. Дождь барабанит по крыше, ветер шумит за окном, а я сижу в гостиной, обхватив чашку с остывшим чаем. Арины нет дома. У подружек, в больнице, университете — я даже не интересуюсь, где она...

Свет приглушён, но когда слышу, как поворачивается ключ в замке, сердце сжимается в дрожащий комок.

Кирилл входит, будто в чужую квартиру. Осторожно, не торопясь. Ни одного взгляда в мою сторону. Проходит мимо в спальню, открывает шкаф, начинает складывать вещи. Без суеты, без лишних объяснений.

— И где ты теперь живёшь? — спрашиваю отстранённым тоном. Голос звучит неуверенно, как у чужой женщины.

Гурьев оборачивается. Глаза усталые, потемневшие, но без злости. В них видится только глухая отрешённость.

Когда мы стали чужими людьми? Почему я не заметила, как между нами выросла стена непонимания?

— Пока в гостинице. С понедельника переезжаю. Нашёл квартиру рядом с работой.

Киваю. Слова звучат буднично, словно он уезжает в очередную командировку на симпозиум или медицинский форум.

— Кирилл, я не понимаю… — поднимаюсь и подхожу ближе. — Объясни. Почему? Что случилось с нами?

Он на секунду замирает. Затем складывает в сумку несколько рубашек, аккуратно застёгивает молнию.

— Милен, что ты хочешь от меня услышать? С нами ничего не случилось. Просто… чувства ушли. Исчезли. Как будто выветрились, — устало разжёвывает мне истину.

Не могу поверить, что Гурьев так спокоен. Неужели ему всё равно?..

— Кир, это неправда. Так не бывает. Что-то ведь толкнуло тебя на измену… Или кто-то?

Муж закрывает глаза. Лоб перечёркивают две морщины. Вижу, что ему тяжело. По-настоящему.

Гурьев с усилием втягивает воздух, поднимает сумку и просит:

— Не надо, Милена. Я не хочу делать тебе ещё больнее.

— Поздно, — шепчу помертвевшими губами. — Ты уже сделал так больно, что я не могу дышать.

Он отводит взгляд.

— Ты не простишь меня, я знаю. Поэтому… подам на развод сам.

Надо же, он уже всё решил. Один или обсудил это со своей молодой любовницей?

— Возможно, я бы попыталась понять тебя и простить, но ты не говоришь мне правды. Ни капли.

Гурьев сжимает кулаки, но не дёргается. Плечи опускаются, как будто с него сползает броня. Он становится… просто уставшим человеком.

— Милена, я виноват. И ты имеешь право на всё: на гнев, на ненависть. На то, чтобы вычеркнуть меня из своей жизни. Я это заслужил.

Хмурится, но взгляд не отводит.

Я всхлипываю. Отворачиваюсь к стене, потому что слёзы ближе, чем хотелось бы.

Голос дрожит, но не могу молчать. Обида требует выплеснуть гнев, сделать ему больно в ответ:

— Мы были семьёй, Кирилл… Я держалась за нас, даже когда ты отдалился.

Слышу, как он подходит. Осторожно. Останавливается в шаге от меня.

— Прости, — раздаётся совсем рядом.

Это всё, что он может мне сказать.

Так мало и так… банально. Его извинения не приносят мне и толики облегчения.

Через минуту хлопает дверь, и я снова остаюсь одна в этом пустом холодном доме.

Рядом нет никого, кто мог бы согреть меня хотя бы немного…

И в эту минуту приходит понимание: я и правда стою на грани.

Одно движение ветра — и сорвусь в пустоту. Шагну в небытие. Затеряюсь среди зеркальных отражений…

Глава 7