Боевая академия: курс-на-падения - Надежда Николаевна Мамаева

Опять же, владыка отжаловал ее из своей сокровищницы. Правда, при этом он, похоже, руководствовался принципом: мы, конечно, рады видеть делегации из соседних королевств на турнире, но не настолько, чтобы расщедриться хоть на одну медьку из казны ради создания награды. Поэтому возьмем какую-нибудь непонятную утварь, которая нам самим негожа, и обзовем ее призом. Ибо тот после вручения будет как-то нехорошо отбирать у победителя спустя время.

А так — деревяшка с жемчугом и деревяшка. Не жалко. Экономия госбюджета!

Думаю, тому, кто выбрал именно эту чашу из всей королевской сокровищницы, была невдомек истинная ценность вещицы. И думаю, ее бы давно уже украли мои коллеги по гильдии, если бы она не хранилась в одном из самых неприступных мест страны, где немало моего брата и сестры полегло.

Задумчиво погладила пальцем рисунок. Наверняка эта штуковина — артефакт.

Поморщилась от этой мысли. Связываться с магическими вещицами — все равно что хватать руками готовое рвануть разрывное проклятье — нужно успеть скинуть по-быстрому, пока тебя саму не зацепило.

Глава 2

Итак, что я имею… С одной стороны, у нас, значит, артефакт с непонятными свойствами и очень-таки понятной ценой: убийственно большой. В смысле, за нее и прирезать могут. Потому меня начинают терзать смутные сомнения.

А с другой стороны — академия. Место дорогое и тем уже противное. Но главное — в нем магов больше, чем блох на шелудивом псе. Ни личиной нормально не воспользоваться, ни запрещенными чарами.

Да уж, Риса, ты оказалась меж двух проблем. Самое время загадывать желание. А еще — поесть. Потому как ничто не делает ужин таким вкусным, как отсутствие завтрака и имитация обеда. Потому как чашку чая в кафане за полноценный перекус я не считала.

Встала, потянулась до хруста в позвоночнике, переоделась в домашнее платье и пошлепала босиком по холодному каменному полу в кухоньку.

Она здесь была маленькая, но справная. Печка, сложенная из камня, занимала полстены. На полках — глиняные горшки, крынки, жестяные банки с чаем и специями. В углу — корзина с углями и растопкой. Я оглядела запасы и довольно хмыкнула.

Вчера удалось сходить на рынок и закупиться впрок. К тому же я всей душой (и желудком) ненавидела объедки — и сыта была ими по горло за годы учебы в гильдии. Так что, когда в моем кошеле начало звякать серебро, первое, чем стала себя баловать изредка, — это вкусной едой.

Потому сейчас разожгла печь. Угли вчерашние еще, едва тлели. Подкинула щепок, раздула мехами — и через пару минут веселое пламя уже лизало чугунную плиту. Сверху поставила тяжелую сковороду — черную, закопченную, видавшую виды, но такую тяжелую, что наемники из гильдии убийц позавидовали бы: такой вырубать — одно удовольствие. Раз — и клиент уже переключился с этого света на тот.

На столе под куполом стазиса лежал кусок парного мяса с тонкой белой прожилкой жирка.

Вообще, заклинаний я знала чуть больше сотни. И те все боевые да охранные, ну и пару лекарских, чтоб себя подлатать: уроки у мага стоили недешево, и на расточительство вроде бытовой магии или погодных плетений хозяин ночных улиц тратиться не стал. И за то я была ему благодарна: иначе сумма моего долга выросла бы еще больше.

Так что я приспособилась под боевым стазисом хранить быстро портящиеся продукты. Заклинанием горячих дланей, что используют одаренные в ближнем бою, сжигая плоть противника, научилась локоны подвивать, точно щипцами, и ладонями гладить юбки без подпалин, а на удушающей петле порой подвешивала узелок с простоквашей, чтобы получить творог.

Нет, сама я понемногу выучилась по книге и другим простым плетениям, Но все равно порой использовала боевую магию в быту. Правда, и наоборот иногда случалось: все же заклинание удаления волос — страшная вещь! Особенно когда применяешь его на шевелюре противника, которую держишь в своей руке. Тот рыжий хвост, который я сняла едва ли не как скальп, запомнился мне надолго… А уж облысевшему полутроллю, вставшему между мной и заказом, — и подавно. Ух как у него тогда пригорело…

Впрочем, и у меня все в угольки может превратиться, если вовремя мясо не мешать. А то уже шкворчало, схватившись румяной корочкой. Я перевернула его деревянной лопаткой — другая сторона была еще розовая, с прозрачными капельками выступившего сока.

Пока свинина доходила, я вытащила из корзины луковицу — крупную, золотистую, с сухой шелухой. Порезала ее толстыми кольцами, бросила к мясу. Следом пошла пара помидоров — мясистых, красных, с тонкой кожицей. Чеснока я не пожалела — три крупных зубца, раздавленных плашмя ножом, отправились следом. Запах поплыл такой, такой, что у меня голова закружилась.

А к этой вкуснотище у меня был еще каймак. Он стоял под тем же куполом стазиса в горшке. Я купила его у бабки на днях (да-да, воры не все тащат, они иногда и честные, особенно там, где живут, ибо одно из правил гильдии: в своем доме и квартале не гадят!) И та божилась, что сама снимала с утреннего, самого жирного надоя. Сейчас белая масса была такой густой, что ложка стояла. С айваром и хлебом — в самый раз.

Отрезала ломоть толщиной в два пальца, положила его прямо на горячую плиту, чтоб подрумянился и захрустел. Кусок задымил, зазолотился, и я намазала его толстым слоем каймака — тот сразу начал таять, пропитывать хлеб превращаясь в маслянистое, кисловатое облако.

Свинина уже готова, и я поставила сковороду на стол и… начался гастрономический разврат! Которому обыкновенный, порой творившийся в соседних домах, и в подметки не годился.

Как я стонала от удовольствия, когда корочка хлеба хрустнула, осыпалась солью и кунжутом, а под ней — горячий, пропитанный тающим каймаком мякиш, нежный, с легким ароматом сливок. Я макнула его в подливу — горячую, жидкую, обволакивающую — и отправила в рот.

Боги!

— Как же хорошо-о-о, — протянула я вслух.

Из открытого окна в ответ донеслось едва слышное:

— Еще! Да-да, дорогой!!!

Глянула на сковороду. И вправду дорогой. Окорок-то нынче! Пятьдесят монет! С такими ценами про поговорку, где завтрак едят сами, а ужин отдают неприятелю, можно и запамятовать. Да и вообще жизнь приучила, что и завтрак нужно есть самой, и обед ни с кем не делить, да и врагов не иметь. Живых.

Одним словом,