Дважды попаданка, или нити судьбы - Агния Сказка

не было ни сомнений, ни угрызений совести. Только холодный расчет, гордость за причиненную боль, жажда одобрения отца, которого я боялась и боготворила одновременно. И горечь. Глубокая, черная, как колодец, горечь от материнского равнодушия. Ее любовь, вся без остатка, доставалась Лилиан — моей младшей сестре, хрупкой и доброй, единственному светлому существу в этом доме. Я завидовала ей белой, яростной завистью. И одновременно обожала. В дневнике это отражалось в резких перепадах: на одной странице — злые замечания о ее «слащавости», на другой — трепетные описания, как она смеялась или дарила мне сплетенный из полевых цветов венок.

Чем дальше я листала, тем больше жестокости. Каждая похвала отца за «строгость» была кнутом, гнавшим меня в пропасть. Я превращала боль других в свою броню, в единственный способ почувствовать себя значимой. А потом… потом я отложила дневник и нашла между страниц сложенный вдвое лист тонкой бумаги.

Развернув его, я замерла.

Это был карандашный набросок, мастерски выполненный. На нем был изображен молодой мужчина с гордым, тонким лицом, высоким лбом и проницательным взглядом. Принц Казимир. Его портрет, тайком списанный мной с официальной миниатюры.

Рядом с портретом, уже моим почерком, но более нервным и сжатым, как будто слова вырывались против воли:

«Он смотрит сквозь толпу. Как будто ищет кого-то. Может быть… меня? На балу в честь его приезда я буду самой ослепительной. Я должна. Он должен выбрать меня. Он — мой выход. Мой билет из этой клетки в настоящую жизнь, в мир, где меня будут обожать не из страха, а по праву. Я стану его принцессой. Я буду рядом с тем, кто достоин величия. И тогда… тогда, может быть, даже матушка посмотрит на меня. Тогда я наконец смогу дышать».

В этих строках не было ни капли любви. Была отчаянная, голодная амбиция. Он был не человеком, а символом. Спасительным якорем для тонущей в собственном яде души. Брак с ним — высшая форма одобрения, окончательная победа над своим ничтожеством.

Я встала, прошла по комнате и села в кресло, откинувшись на спинку, прижимая портрет к груди. Передо мной стояли два призрака. Одна — девушка с дневником, чье сердце было сковано льдом от жажды любви, превратившейся в ненависть ко всем, кроме одной хрупкой сестры. Другая — женщина из иного мира, прожившая двадцать лет в свете, научившаяся любить, жертвовать, и отдавшая свою вторую жизнь, спасая чужих детей из огня пожара.

Они смотрели друг на друга сквозь время и смерть. И я была ими обеими.

Секундная стрелка на каминных часах неумолимо отсчитывала время до вечера. До роковой лестницы в саду, где судьба должна была свести счета с жестокой наследницей Грейстоуна.

Но теперь на эту лестницу должна была выйти не она. Теперь на нее должна была выйти я — с памятью о другой жизни, с дневником ужасов в руках и с огнем чужим, но таким родным, в только что вернувшемся сердце. Я не могла просто принять смерть. Я должна была попытаться распутать этот узел. Начать с малого. С Элис. С Лилиан.

Я аккуратно сложила портрет принца, перевязала дневник лентой и положила его обратно в тайник. Закрыв ящик, я подняла взгляд на свое отражение в зеркале трюмо.

В этих глазах больше не было холодного высокомерия. В них был ужас. Боль. И решимость.

День моего восемнадцатилетия только начинался. И я, похоже, собиралась прожить его не так, как было предначертано.

Я могу вычеркнуть написанное, но могу начать новую главу. Сейчас. С этого чая.

Как по заказу, раздался тихий, почтительный стук в дверь.

— Войдите, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и мягко.

Дверь приоткрылась, и в щель проскользнула Элис. Она несла простой оловянный поднос с белой фарфоровой чашкой и небольшим чайником — ничего общего с разбитым шедевром «Лавандовых полей». Ее движения были скованны, взгляд по-прежнему не решался подняться выше моих тапочек.

— Миледи… ваш чай, — она быстро, почти бесшумно, поставила поднос на прикроватный столик и сделала шаг назад, приготовившись к бегству.

— Спасибо, Элис, — произнесла я. Она вздрогнула от простой благодарности. — Не уходи, пожалуйста. Мне… нужно кое о чем спросить.

Она замерла, будто приросла к полу.

— Как дела в поместье? Все готово к… — я запнулась, — к моему дню рождения?

Элис кивнула, не поднимая глаз.

— Так точно, миледи. В бальном зале уже все убрано, цветы привезли из оранжереи. Повара с самого утра…

— Отец, — перебила я ее, не в силах выносить перечисление праздничных приготовлений. — Он уже встал?

— Его светлость граф уже спустился в кабинет, — ответила Элис чуть живее. — Он приказал оседлать «Громогового». Собирается ехать в столицу, к Его Величеству.

Ледяная рука сдавила мне горло. В столицу. К королю. Сегодня.

И тут, как вспышка, память выбросила обрывок. Не из дневника, не из жизни жестокой наследницы. А из туманных, едва уловимых глубин того будущего, что я уже прожила и потеряла. Как будто кто-то прошептал на ухо.

«Конюх новый. Молодой, горячий. Отец хвалил его за смелость… а «Громоговой» с утра хромал на левую переднюю. Но кто посмеет доложить графу, что его любимец не в форме?»

В моей прошлой — будущей? — жизни этого эпизода не было. Или я его не заметила, поглощенная своими интригами и подготовкой к балу. Но теперь знание впилось в мозг, холодное и отчетливое.

Отец мой, граф Грейстоун, был отменным наездником, но вспыльчивым и нетерпеливым. Если конь захромал… а новый конюх, жаждущий доказать свою удаль, мог скрыть это, побоявшись гнева господина. Или, что хуже, мог недооценить травму.

— Элис, — голос у меня сорвался. — Новый конюх… как его?

— Миледи? — она растерянно подняла на меня глаза.

— Тот, что приставлен к «Громоговому»! Как зовут?

— Э-это Марк, миледи, — прошептала она, глаза округлились от страха перед неожиданным вопросом. — Он с прошлой недели… Вы же сами… — она запнулась, покраснела и опустила взгляд.

Я сама. Конечно. Я сама когда-то приказала выпороть его предшественника за какую-то мелкую оплошность. А этот Марк, должно быть, дрожит от страха, как и Элис.

— «Громовой»… он сегодня в порядке? — спросила я, пытаясь скрыть нарастающую панику.

Элис пожала плечами, смущенно.

— Не могу знать, миледи. Но слышала утром, как старый Гарет, главный конюх, ворчал. Не знаю на Марка ли. Да он всегда ворчит.

Этого было достаточно. Картина сложилась. Отец в ярости из-за возможной задержки, ведь впереди встреча с королем, самонадеянный и неопытный конюх, скрывающий проблему, и конь, который не просто захромал, а, возможно, подвернул ногу на ухабе. Вспышка гнева, резкий