Использованная жена дракона. Дети без имени - Майкл Скофилд

Не завтра.

Но когда-нибудь.

Ровен наклонился, будто хотел коснуться дочери. Саяна вдруг резко дернулась и закричала.

Маленькое пламя вспыхнуло в чаше у стены.

Не синее.

Не золотое.

Черное с тонким золотым краем.

Все замерли.

Вейра резко обернулась к жаровне. Лекарь выронил металлический зажим. Повитуха зажала рот ладонью.

Ровен смотрел на пламя так, словно впервые увидел правду без печатей и подписей.

Ирсена медленно улыбнулась дочери.

— Тише, моя.

Пламя погасло.

Саяна успокоилась не сразу, но затихла, когда Ирсена прижала ее щекой к себе.

Вейра подошла к жаровне, всмотрелась в мертвые угли и сказала слишком спокойно:

— Этого не было.

Ирсена подняла глаза.

— Конечно.

Вейра повернулась к ней.

И они поняли друг друга.

Одна сделает вид, что ничего не видела, потому что правда разрушит ее порядок слишком рано.

Другая унесет эту правду с собой, потому что детям нужно вырасти.

Северные ворота открыли до рассвета.

Замок Таргардов спал не полностью. За темными окнами двигались тени, но никто не вышел проводить изгнанную жену. Это тоже было частью милосердия: сделать так, будто ее никогда не было.

Ирсену вынесли в крытую повозку. Она настояла, чтобы дети остались у нее на руках, хотя лекарь говорил о слабости, кровопотере и риске. Риск был в том, чтобы выпустить их хоть на мгновение.

Ровен шел рядом до самых ворот.

Без плаща, без стражи, без совета.

Словно только теперь вспомнил, что может быть просто мужчиной.

Поздно.

У повозки он остановился.

Серое предрассветное небо висело над замком, тяжелое, влажное. На башнях не горели приветственные огни. Родовой дракон, высеченный над аркой, смотрел вниз каменными глазами.

— Я найду вас, — сказал Ровен.

Ирсена сидела внутри, укрытая темным одеялом. Дети спали. Эймар у левой руки, Саяна у правой.

— Нет.

— Ирсена.

— Ты не найдешь меня, Ровен. Ты найдешь только тогда, когда я сама больше не смогу скрываться. И если этот день придет, запомни: я буду не ждать тебя. Я буду защищаться.

Он долго молчал.

Потом спросил:

— От меня?

Она посмотрела на него через узкую щель между занавесями повозки.

— От всех вас.

Это было последнее, что она сказала ему в ту ночь.

Кучер тронул поводья. Колеса скрипнули по камню. Северные ворота медленно остались позади.

Ирсена не оглянулась.

Не потому, что была сильной.

Потому что знала: если оглянется, увидит человека, которого когда-то хотела любить, и на миг станет больнее. А у нее больше не было права на лишнюю боль. На руках спали двое детей, которым она только что купила жизнь ценой собственного имени.

Повозка выехала на темную дорогу.

За спиной остался замок, где ее называли женой, пока было удобно, и стерли, когда она стала опасной.

Впереди была неизвестность.

Холод. Чужие земли. Слухи. Охотники. Годы, в которых придется лгать о фамилии, о прошлом, о том, почему у сына иногда светится ладонь, а дочь смотрит на огонь так, будто он должен слушаться.

Ирсена опустила губы к темной макушке Саяны, потом к виску Эймара.

— У вас будут имена, — прошептала она. — Даже если весь их род сделает вид, что вы не родились.

Сын чуть пошевелился во сне.

Дочь сжала крохотный кулак.

На горизонте занимался рассвет.

Не золотой.

Серый, жесткий, без обещаний.

Но Ирсена все равно встретила его с открытыми глазами.

Потому что в эту ночь ее стерли из книги Таргардов.

А она вынесла из их замка будущее, которое однажды заставит эту книгу гореть.

ГЛАВА 1. Женщина без родового имени

Соль въедалась в кожу глубже, чем родовые клятвы.

Ирсена знала это точно.

Клятвы можно было сжечь, разорвать, вычеркнуть из книги, назвать ошибкой писаря или решением совета. Соль же оставалась. Она оседала на пальцах белесым налетом, собиралась у ногтей, сушила губы, делала воздух Рахша жестким и честным. Здесь никто не притворялся, что боль пахнет розовой водой и благородством. Здесь боль пахла ожогами, потом, мокрой шерстью, горячим камнем и соляной пылью.

В лечебной лавке у Ирсены с утра было тесно.

Третий шахтер за час сидел на низкой скамье у печи и держал обожженную руку так, будто не знал, оставить ее при себе или отдать кому-нибудь другому. Кожа на запястье вздулась темными пузырями. Обычный огонь так не ел. Значит, в нижней шахте опять тронули старую жилу с подземным жаром.

— Говорила же, не лезть к синему камню без мокрых повязок, — сказала Ирсена, не повышая голоса.

Мужчина виновато скривился.

— Нам платят за мешок, госпожа Варр, а не за осторожность.

— Еще раз назовешь меня госпожой — промою рану рассолом без трав.

Он попытался улыбнуться, но вышло плохо.

— Ирсена.

— Лучше.

Она срезала обугленный край рукава, промокнула рану настоем горького корня и положила сверху прохладную мазь. Шахтер зашипел, откинул голову, но не дернулся. В Рахше дети раньше учились терпеть боль, чем читать.

Ирсена работала быстро. Четко. Без лишней жалости, потому что жалость в таких местах оскорбляла не хуже милостыни. Она могла перевязать руку так, что мужчина через неделю снова возьмет инструмент. Могла вытащить осколок соли из глаза. Могла остановить жар в легких у тех, кто слишком долго дышал белой пылью. За это ее уважали.

Не любили открыто.

В Рахше вообще осторожно любили чужаков.

Но уважали.

И этого было достаточно.

— Два дня не спускаться, — сказала она и закрепила бинт узлом. — Повязку менять утром и вечером. Мазь у Ниши на полке, не у меня. Заплатишь ей тремя медяками, не мне.

Шахтер посмотрел на ее руки. Тонкие, сильные, с белыми следами соли и травяными пятнами у пальцев. Руки женщины, которая явно родилась не в таком городе. Люди часто замечали это в первые месяцы. Потом перестали спрашивать.

В Рахше у каждого была причина не говорить о прошлом.

— Спасибо, Ирсена, — сказал он.

— Следующий.

Дверь скрипнула, впуская внутрь порыв ветра с улицы. Соляная пыль прокатилась по полу легкой белой змейкой. На пороге появилась Ниша — девочка двенадцати лет, худая, с двумя толстыми косами и лицом человека, который считает себя старше всех присутствующих.

— Там еще двое с ожогами и один с рассеченной бровью, — сообщила она. — И госпожа Меррах принесла банку смородины, сказала, вы опять не берете деньги с ее мужа.

— Ее муж вчера принес мне полмешка угля.

— Она сказала, что это за прошлый месяц.

— Значит, возьми смородину.

Ниша нахмурилась.

— Вы же не любите сладкое.

— Дети любят.

У девочки лицо смягчилось.

Всего на миг.

При детях Ирсены даже самые колючие люди Рахша становились чуть