Не твоя проводница. Развод в поезде - Саманта Джонс

Павел держался с поразительным спокойствием, даже, можно сказать, деловитостью. Он был в чистой рубашке, гладко выбрит, казалось, даже похудел. От него исходило облегчение, словно свалилась неподъемная ноша. Я же чувствовала, как щемит каждая клеточка тела.

Я ждала хотя бы тени сожаления, хотя бы мимолетного взгляда. Но Павел смотрел сквозь меня.

— Через месяц будет назначена дата, — сообщила регистратор, заполняя бланки. — Если, конечно, не передумаете.

— Не передумаем, — отрезал Павел и поднялся.

Мы вышли на крыльцо загса. На улице было пасмурно, моросил мелкий, противный дождь, такой, что разъедает душу.

— По квартире как? — спросил он, отведя взгляд куда-то в сторону. — Я пока там живу.

— Я сниму другую, — тихо ответила я. — Заберу свои вещи.

Мне хотелось закричать, напомнить, что это именно я вносила большую часть платежей по ипотеке. Но я промолчала. Спорить с ним сейчас было все равно что пытаться остановить несущийся поезд голыми руками — бесполезно и мучительно больно.

Через неделю я приехала за вещами. Павел был на смене, но предчувствие неизвестности все равно терзало меня. Я боялась увидеть следы чужой жизни в нашем доме. Открывая дверь своим ключом, первое, что бросилось в глаза, — прибранный коридор. Павел никогда не убирался. Значит, это сделала Света.

Я прошла в спальню. Кровать была застлана свежим бельем. На тумбочке стояла баночка крема и какая-то женская безделушка. Все говорило о том, что здесь теперь живут. Живут без меня. Живут, забыв.

Я опустилась на край стула у окна и вдруг почувствовала, что не могу дышать. Не от ревности. От острого осознания своей ненужности. Я ощущала себя старым составом, списанным с маршрута и забытым в тупике. Пока я моталась по стране, перевозила пассажиров, провожала взглядом закаты из окна купе, здесь, в этом маленьком мире, меня сменили. Без шума, без скандала. Просто нашли кого-то, кто бывает дома.

Я собрала вещи быстро, почти механически. Свои книги, одежду, старый чайник, который брала в рейсы. Фотографии.

Суд назначили на середину мая. День выдался солнечным, что казалось насмешкой. Такая погода создана для прогулок, для любви, для того, чтобы радоваться жизни. А не для того, чтобы сидеть в душном зале суда и слушать, как чужие люди делят то, что когда-то было общим.

Судья, женщина лет пятидесяти с усталым лицом, зачитывала документы. Я слушала ее голос, как слушают объявления по громкой связи на вокзале: вроде бы что-то важное, но где-то далеко, не про тебя.

Я смотрела на Павла. Передо мной сидел совершенно чужой мужчина, который смотрел на меня как на помеху. Как на препятствие на пути к его новой, свободной жизни.

Суд закончился быстро. Квартира оставалась в равных долях, и мы договорились продать ее после выплаты ипотеки. Павел обрел свободу. Когда мы выходили из здания суда, он окликнул меня на ступеньках.

— Лен, — позвал он. Я обернулась. Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и явно мялся. — Ты это… не держи зла.

Я посмотрела на него. Солнце светило прямо в лицо, и я вдруг заметила, как он постарел. Сеточка морщин у глаз, седина на висках. Когда это успело? Я все время была в дороге и не заметила, как муж превратился в чужого дядю.

— Я не держу, — спокойно ответила я. — Чего теперь держать-то?

— Ну, может, еще увидимся… — неуверенно протянул он.

— Зачем? — искренне спросила я.

Павел не нашелся, что ответить. Он пожал плечами, развернулся и пошел останавливать такси. Я смотрела, как он садится в машину, как закрывается дверь.

Машина уехала, оставив после себя лишь легкое облачко выхлопных газов.

Я осталась стоять на ступеньках суда, сжимая в руке свидетельство о расторжении брака. Тонкая бумажка с гербовой печатью. Десять лет жизни уместились в этот клочок. Я свернула его трубочкой, сунула в карман куртки и медленно побрела к остановке.

Я чувствовала себя вычеркнутой. Не из документов — из жизни. Словно кто-то взял ластик и стер все, что было: молодость, надежды, веру в то, что я кому-то нужна.

Я была свободна. И это чувство было похожим на холодный, промозглый ветер на перроне — он обжигает, но он честен. По крайней мере, больше не нужно лгать себе, что ты кому-то необходима.

Глава 5

«Ночной разговор»

Сегодня я механически проверяла билеты, поправляла постельное белье, отвечала на односложные вопросы пассажиров, а мысли находились где-то далеко.

За окнами сгустилась ночь, пассажиры угомонились: кто-то смотрел фильмы в телефонах, кто-то уже спал под равномерный стук колес. Для меня наступило то время, когда можно было выдохнуть. Или, наоборот, разрыдаться.

Я не заметила, как ноги сами понесли к тамбуру. Это было мое любимое место в поезде. Здесь, у вибрирующей стены, можно было остаться наедине с ветром и с собственной болью.

Прислонившись спиной к прохладной металлической перегородке, я наконец позволила себе то, что сдерживала весь день. Слезы хлынули неожиданно, обжигая щеки. Я не всхлипывала, не заламывала руки, я просто плакала молча, глядя в темное окно, где стремительно проносились мимо силуэты деревьев. Плечи вздрагивали, из горла рвались наружу беззвучные спазмы. Я чувствовала себя измотанной, ненужной, обманутой.

Десять лет совместной жизни, ремонт, который делали вместе, планы на летний отпуск у моря, его обещание «купить машину, как только накопим». И вот финал. Не громкий, не красивый, а жалкий и постыдный.

Я уткнулась лицом в ладони, позволяя слезам течь сквозь пальцы. Не слышала, как открылась дверь со стороны вагона. Не чувствовала ничего, кроме пульсирующей пустоты внутри.

— Лена.

Голос был негромким. Я вздрогнула и резко обернулась, инстинктивно вытирая лицо рукавом форменной куртки.

В проеме двери стоял Алексей. В тусклом свете ночного света его лицо казалось — спокойное, невозмутимое, без тени любопытства или осуждения.

— Я… ничего, — выдавила я осипшим голосом, отворачиваясь. — Просто устала. Я сейчас пойду.

Я попыталась проскользнуть мимо него, но Алексей не сдвинулся с места. Он стоял, слегка привалившись плечом к дверному косяку, и в его позе не было ни агрессии, ни навязчивости. Просто присутствие.

— Не надо, — сказал он коротко. — Не уходи.

Я замерла, не зная, что делать. В его тоне не было приказа, но была какая-то спокойная уверенность, которая