Синь-камень: лекарство от одиночества - Татьяна Снежко

– Она не интересная, она проблемная, – снова встряла мама.

Но прабабка и ухом не повела, продолжила:

– Лет эдак семьдесят назад я встретила знахаря. Он был красив, как греческий бог, и умен, как Платон. Влюбилась в него без памяти, готова была ехать за ним хоть на край света. Но когда он привез меня в свой дикий лес на краю болота, я была так разочарована, что хватило моей любви ровно на три дня. Уезжать оттуда он не хотел, хоть и любил меня безумно. Я по наивности своей думала, что если уеду, то он тоже не выдержит и приедет сюда, в город. Перед моим отъездом он лишь сказал мне, что если я уеду от него, в моем роду девочкам счастье тяжело будет доставаться. И счастливы они будут лишь на тринадцатый раз.

– Ба, и ты поверила в эту сказку? Он же просто хотел тебя удержать! – с набитым ртом пробубнила я.

– Конечно не поверила. Вот как и ты сейчас. Вернулась в колхоз, а он мне снился и снился каждую ночь, хотя так и не приехал. Тогда я вышла замуж за бригадира, хорошего доброго человека, чтобы избавиться от этой напасти. Но твой прадедушка умер сразу, как только я родила дочь.

– Это ведь был несчастный случай. Ты ведь не испугалась? Не стала искать своего тринадцатого мужчину?

– Нет, не стала. Но и не хотела, чтобы все женщины в нашем роду стали вдовами, поэтому своей дочери я рассказала эту историю еще в младшей школе.

– Ба, дед у тебя что, тринадцатый? – с недоумением спросила я свою бабулю.

– Да, Ваня тринадцатый, – кивнула та, пряча взгляд.

– Постой-постой! Бабуль, ты в восемнадцать лет вышла замуж, только не говори, что до этого возраста у тебя были отношения с тринадцатью парнями? – удивилась я, не зная, краснеть или провалиться сквозь стул. Неужели я должна узнать сейчас все любовные истории моих предков? Кошмар какой-то!

– Мамочка, а ты ведь вышла замуж в двадцать… А папа знает, что у тебя до него было двенадцать мужчин? – спросила я, а в голове мелькнула страшная мысль: он точно мой папа? От таких откровений вдруг начало подташнивать.

– Мам, ну я говорила тебе, давай не будем ей про это рассказывать, – взмолилась бабушка. – Как я сейчас ребенку должна объяснить, как и что было?

– А что было-то, Клавдия, ради бога, в те-то времена! Лисса, твоя бабушка просто перецеловалась с двенадцатью парнями в старшей школе и потом встретила своего Ивана. И ничего у них до своих мужей не было ни с кем. А мать твоя вообще хитрюга: влюбилась в твоего отца, но отказалась с ним встречаться, пока время не придет. Он тут пороги все обил, пока твоя мамуля не решила сходить на танцы в военное училище и за один вечер не перецеловалась там с двенадцатью кавалерами!

Мама тоже прятала глаза, и потому я не верила, что все вот так было легко с этими поцелуями. Что-то было не так, но это решили опустить.

– Просто поцелуй, и все? Двенадцать поцелуев? – не сдавалась я.

– Не все. В любом случае ты должна будешь испытать какое-то влечение к каждому из этих парней, – тихо произнесла мама.

– Мама, как ты узнала, что тринадцатый – это точно папа?

– Поцелуй тринадцатого сильно отличается от остальных. Ты сама это поймешь.

– А если бы ты не поверила в этот бред и поцеловала бы папу первым, вышла бы за него замуж, он бы умер после моего рождения?

– Я не хотела рисковать жизнью того, кого люблю. – Мама подняла взгляд и твердо посмотрела мне в глаза.

Что-то из всего этого было правдой. Вареники в желудке взбунтовались и потребовали выхода. Стало тяжело дышать. Если я не поверю в это и захочу выйти замуж за первого, кого полюблю, он обязательно должен умереть? А если поверю, то должна буду измотать себе душу любовью целых двенадцать раз… Черт!

– Бабуля, ты хочешь сейчас мне сказать, что я двенадцать раз в своей жизни влюблюсь и расстанусь… То есть я должна буду пережить двенадцать раз такую же боль, какую я испытала, когда думала, что Женька умрет?

– Ты целовалась с Женькой?

– Ну я нет. А вот он как-то поцеловал меня в подъезде.

– Тогда осталось всего одиннадцать.

Комок подкатил к горлу, я вскочила и выбежала на улицу под дождь. Закрыла глаза, чтобы не видеть этот серый мир, и жадно хватала ртом воздух, слизывая дождинки с пересохших губ. Боже мой! Неужели это происходит со мной? Ну почему со мной? Двенадцать мужчин? Двенадцать любовей? Черт побери этого Женьку! Тогда я испытала настоящий шок от осознания того, что этот дурень исчезнет из моей жизни, при этом абсолютно не была в него влюблена. Я вообще не знала, что чувствую к нему! А что было бы, полюби я его? С ума бы сошла от безумной утраты… И такое пережить еще одиннадцать раз? Нет, не хочу умирать столько раз! Пусть лучше сразу меня убьют и закопают здесь, в огороде у бабушки. Я не могу быть художником, любить и быть счастливой. Зачем мне вообще эта жизнь?

То, что я узнала, по задумке прабабки должно было вызвать шок и вернуть цветной взгляд на мир. Но мир показался мне настолько черным, а будущее – беспросветным, что я хотела лишь одного – закрыть глаза и не просыпаться. Наверное, все так и было бы, но что-то снова пошло не так. Под осенним дождем я промокла и жутко замерзла, подхватила сначала простуду, потом ангину, а потом и воспаление легких. Тело пылало огнем, но и в бреду мир оставался серым, даже сны стали сниться черно-белые. Несмотря на мое отчаянное желание раствориться в этом мире серых теней, я все-таки выздоровела. И… стала рисовать. Нет, мой воспаленный мозг не прозрел, и антибиотики не вызвали желания жить. Это все дед Ваня. Он явился ко мне в больницу с картиной. Это была репродукция на холсте – «Телега с черным быком» Ван Гога.

– Василиса, – дед никогда так официально меня не называл, – Василиса, послушай старого декоратора. Это самая лучшая картина Ван Гога. Ты видишь, он соединил интенсивный черный цвет с белыми ногами вола! Посмотри на телегу, на птиц. Какая здесь уникальная детализация!

– Деда, ты думаешь, я могу стать Ван Гогом? – недоверчиво спросила я.

– Конечно нет. Чушь какая. Но Ван Гогшей можешь, – засмеялся он и потрепал меня по голове. – Хитрюга моя, лисья мордочка, кто-кто, а ты уж точно обхитришь свою судьбу. Просто