Развод. Исцеление - Ева Шах

— Ты её не выдержишь.

— Уже выдерживаю.

Он усмехнулся. Без веселья.

— Правда в том, что я устал.

— От чего? От жены?

— От вечного напряжения дома. От твоего молчаливого недовольства. От этой атмосферы, будто я всё время что-то должен. От Оксаны, которая у нас поселилась и считает, что имеет право комментировать мою жизнь. От твоих взглядов. От того, что ты уже давно не женщина рядом со мной, а функция.

У меня потемнело в глазах.

— Функция?

— Да. Дом. Быт. Обеды. Напоминания про врачей, счета, химию для стирки, закупку продуктов. Ты давно перестала быть живой, Юлиана. Ты стала удобной.

Оксана выругалась бы, если бы не ваш запрет. Вместо этого она резко шагнула вперёд:

— Ты совсем уже?

Я подняла руку, останавливая её. Не потому что защищала его. Потому что хотела услышать всё. До дна.

— А с ней ты живой? — спросила я.

Он смотрел прямо мне в лицо.

— Да.

Слово врезалось так, что я даже не сразу вдохнула.

— Как её зовут? — спросила я.

Пауза.

— Людмила.

Я моргнула.

— Людмила?

— Да.

— Сколько ей лет?

Он ответил не сразу.

— Двадцать четыре.

Я закрыла глаза на секунду. Двадцать четыре. Мне тридцать шесть. Мы с ним прожили почти пятнадцать лет. Нашей дочери было тринадцать. А его новой любви — двадцать четыре. У неё, наверное, ещё кожа пахла юностью. Наверное, она смотрела на него снизу вверх. Наверное, восторгалась каждым словом, которое я уже знала наизусть. Наверное, для неё он был не усталым мужчиной с привычкой контролировать всё вокруг, а сильным, зрелым, надёжным. Таким, каким когда-то он показался мне.

— И она беременна? — спросила я.

Он не отвёл взгляда.

— Да.

Оксана шумно втянула воздух.

— На каком сроке?

— Семь недель.

Семь недель.

Я машинально прижала ладонь к животу. Почти незаметно. Почти. Но Оксана увидела и побледнела ещё сильнее.

Георгий этого жеста не заметил. Или не придал ему значения.

— И что дальше? — спросила я. — Ты собирался мне сказать? Когда? После родов? На крестинах? Или планировал, что я сама как-нибудь догадаюсь, когда ты начнёшь делить между нами праздники?

— Я собирался решить это цивилизованно.

— Цивилизованно? — я снова рассмеялась. — Это как? Вышвырнуть меня в красивой упаковке? Переписать часть имущества, дать отступные и объяснить, что так бывает, Юлиана, не драматизируй?

Он сжал губы.

— Не утрируй.

— Я утрирую?

— Да. Потому что всё можно было обсудить без сцены.

Я шагнула к нему ближе.

— Сцена началась не сейчас. Она началась в тот момент, когда ты полез в другую женщину, а потом лёг со мной в одну постель.

На его лице мелькнуло бешенство.

— Следи за словами.

— Почему? Они тебе неприятны? А мне, думаешь, приятно? Мне, по-твоему, очень легко представлять, как ты держал её, целовал, гладил ей живот, пока я дома выбирала тебе рубашки и оплачивала жизнь твоей дочери своим временем?

— Не начинай про жертву, — отрезал он. — Ты жила в хорошем доме, ни в чём не нуждалась, ни дня не думала о деньгах. Всё это я тебе обеспечил.

Я замерла.

— Вот как.

— А как ещё? — пожал он плечом. — Ты много лет не работала. Потом вышла на свою символическую должность у Оксаны в салоне, только чтобы не сойти с ума от скуки. Но не делай вид, что ты тянула на себе семью.

Слова ударили наотмашь.

Я действительно последние два года вела администраторскую часть в салоне Оксаны и Людмилы Рыбиной — её подруги и партнёрши. Не от великой карьеры, а потому что мне хотелось хоть куда-то выходить из дома, говорить с людьми, чувствовать себя не только женой и матерью. Георгий тогда снисходительно разрешил. Именно разрешил. Сказал: «Если тебе так надо поиграть в независимость — играй». Я проглотила и это.

— То есть я должна ещё и благодарить? — спросила я тихо.

— Я не об этом.

— Нет, именно об этом. Ты сейчас стоишь передо мной и пытаешься объяснить, что твоя измена — следствие моего неудобного существования рядом с тобой. Что я не такая, не живая, не сексуальная, не интересная, не лёгкая. А ты, бедный, был вынужден искать жизнь на стороне.

Он провёл ладонью по лицу, явно раздражаясь, что разговор шёл не по его правилам.

— Я никого не собираюсь делать виноватым.

— Ты уже сделал.

Оксана резко сказала:

— Всё, Юля. Хватит. Он тебе сейчас ещё расскажет, что ты виновата в его ребёнке.

Но я не могла остановиться. Во мне прорвало всё, что копилось слишком долго.

— Ты её любишь? — спросила я.

Георгий молчал.

— Ответь.

— Да, — сказал он.

Ванная качнулась перед глазами. Я упёрлась рукой в край раковины.

Это всегда было страшнее всего. Не постель. Не ложь. А любовь. Потому что измена без любви иногда ещё походила на грязь, которую можно ненавидеть. Любовь — это уже приговор.

— Ты хочешь уйти к ней? — спросила я, с трудом выговаривая слова.

— Да.

Оксана выдохнула сквозь зубы что-то страшное и ушла в коридор. Не из слабости. Чтобы не вцепиться в него прямо здесь.

А я осталась.

Только я, он и мой ребёнок, о котором он ещё не знал.

— Когда? — спросила я.

— Скоро.

— Насколько скоро?

Он посмотрел мне в лицо с тем тяжёлым терпением, которым разговаривал с теми, кого считал не слишком понятливыми.

— Я хотел всё организовать спокойно. Квартира останется вам с Дмитрием.

Я вскинула голову.

— С кем?

— С Дмитрием. Сыном. — Он нахмурился. — Ты что?

Я уставилась на него.

— У нас нет сына, Георгий.

Он осёкся.

Секунда.

И я поняла.

Дмитрий.

Не Красов. Не встреча. Не партнёр.

Дмитрий был уже в его голове. Его будущий сын. Настолько реальный, что он на автомате произнёс его имя здесь, в разговоре со мной.

Лицо Георгия стало жёстким.

— Оговорился.

Я медленно покачала головой.

— Нет. Ты просто уже живёшь там настолько, что перепутал семьи.

Он ничего не ответил.

— Квартира останется нам? — повторила я. — Как благородно. А сам ты куда? В новую жизнь? В дом, где молодая беременная женщина будет смотреть на тебя как на героя?

— Не надо иронии.

— А что надо? Благословить вас?

Он замолчал. Потом сказал:

— Я позабочусь о вас.

Вот тут меня накрыло по-настоящему.

— Позаботишься? — переспросила я почти шёпотом. — Ты уже позаботился. Так хорошо, что меня теперь тошнит от одного твоего вида.

Он дёрнулся:

— Тошнит?

Я мгновенно поняла, что сказала лишнее, и отвела взгляд. Но было поздно. Георгий смотрел слишком внимательно.

— Ты больна? — спросил он.

Я молчала.

В дверях снова появилась Оксана. Лицо у неё было такое, будто она приготовилась броситься