Развод. Исцеление - Ева Шах

— Юль, не надо.

Георгий медленно перевёл взгляд с неё на меня.

— Юлиана.

Я молчала.

Он сделал шаг вперёд.

— Ты беременна?

Воздух исчез.

Оксана сказала быстро:

— Нет.

Но мы обе опоздали.

Потому что я уже не успела спрятать глаза.

Он понял.

Лицо Георгия изменилось не так, как я ожидала. Не радость. Не шок. Не нежность. Сначала — чистое изумление. Потом мгновенный расчёт. Потом что-то похожее на злость.

— Срок? — коротко спросил он.

Я почувствовала, как во мне поднимается ледяная ярость.

— Ты серьёзно? Вот это всё, что ты хочешь спросить?

— Срок, Юлиана.

— Не твоё дело.

Он подошёл вплотную.

— Если это мой ребёнок, это как раз моё дело.

Я резко отступила.

— «Если»?

— Ты только что сама устроила мне сцену из-за чужой беременности, а теперь строишь оскорблённую невинность? — Его голос стал тише, опаснее. — Откуда я должен знать, что у тебя никого нет?

Я даже не сразу поняла смысл сказанного.

Потом поняла.

И ударила его.

Ладонью. Со всего размаха.

Звук получился сухим, громким, почти деловым. У меня обожгло пальцы. Его голова дёрнулась в сторону.

Оксана ахнула.

Георгий медленно повернул лицо обратно. На щеке наливалось красное пятно.

— Повтори, — сказала я тихо. — Повтори мне это в лицо ещё раз. Что я тебе изменяла. Что я, пока жила твоей жизнью, твоим домом, твоим ребёнком, твоим режимом, твоим расписанием, успела где-то найти любовника. Повтори. Я хочу услышать, насколько низко ты уже упал.

Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Не покорную. Не удобную. Не ту, что глотала. Другую.

— Я задал логичный вопрос, — процедил он.

— Нет, ты попытался спасти свою грязь, измазав ею меня.

— Юлиана…

— Замолчи.

Я сама не узнавала свой голос. В нём не осталось слёз. Совсем. Только лезвие.

— Это твой ребёнок, Георгий. К несчастью, твой. И это худшее, что ты сделал со мной после всего остального.

У него дёрнулся кадык.

— Я не отказываюсь.

— Как великодушно.

— Я просто хочу понимать…

— А я всё уже поняла, — отрезала я. — Ты любишь другую женщину. Она носит твоего ребёнка. Ты собирался уйти. И сейчас, в ту же минуту, когда узнаёшь о моём ребёнке, ты первым делом подозреваешь меня в измене. Всё. Мне больше ничего не надо о тебе знать.

Оксана подошла ко мне ближе. Я чувствовала её руку у себя на спине, тёплую, живую. И только благодаря ей стояла.

Георгий отступил на шаг. На лице снова появилось то самое выражение холодного контроля, которым он обычно прикрывал панику.

— Хорошо, — сказал он. — Раз так, будем говорить по-взрослому. Эмоции в сторону. Ситуация сложная. Но решаемая.

Я смотрела на него в упор.

— Ты сейчас правда думаешь, что я сяду и начну с тобой что-то решать?

— Да. Потому что у нас дети.

— У тебя дети. Во множественном числе. Очень удобно получилось.

Он сжал зубы.

— Я не собираюсь жить на две семьи.

— Какая честность. Аплодировать?

— Я предлагаю цивилизованный вариант.

— Какой?

Он выдохнул.

— Развод. Без скандала. Без суда. Я оставляю вам эту квартиру, ежемесячное содержание, оплачиваю всё, что нужно Дмитрию…

— Хватит! — крикнула я.

Он осёкся.

Я чувствовала, как меня трясёт.

— Не смей называть моего ребёнка этим именем.

В его глазах мелькнуло раздражение.

— Это просто имя.

— Нет. Это имя твоей новой мечты. Не смей тащить его сюда.

Оксана сжала мою руку.

— Юль…

Но меня уже несло.

— Ты всё заранее придумал, да? Ей — новая жизнь, тебе — новый сын, а мне — квартира, чтобы не визжала? Я должна сидеть здесь, беременная, с твоей подачкой, и ещё спасибо сказать, что ты не выставил меня на улицу?

— Я не говорил, что выставлю тебя.

— Но мог бы, да? Ты это сейчас тоже хотел, чтобы я оценила?

Он резко повысил голос:

— Хватит ломать комедию! Я пытаюсь решить всё нормально!

— Нормально? — выкрикнула я. — Нормально было не спать с другой, пока твоя жена спала рядом! Нормально было не делать детей на стороне! Нормально было не превращать меня в мусор ради новой любви!

Оксана шагнула между нами.

— Всё. Всё. Стоп.

Георгий провёл ладонью по волосам и, к моему ужасу, вдруг успокоился. Слишком резко. Слишком собрано. Как человек, который принял решение и теперь уже не собирался тратить чувства.

— Хорошо, — сказал он. — Раз ты не способна разговаривать сейчас, поговорим завтра. Я поеду в гостиницу.

Я смотрела на него, не веря.

— Ты так просто уйдёшь?

— А ты хочешь, чтобы я остался и слушал это дальше?

— Я хочу, чтобы ты хоть раз в жизни почувствовал то, что сделал со мной.

Он взял со стула ключи от машины.

— Поверь, я тоже не в восторге.

И вот тогда я поняла: он действительно не понимал. Не в смысле «не хотел». Не мог. Внутри него не было органа, который отвечал бы за глубину чужой боли. Он мог раздражаться, злиться, считать, регулировать, обеспечивать, выбирать, владеть. Но понять — нет.

— Уходи, — сказала я.

Он взял пальто.

— Завтра позвоню.

— Нет.

Он поднял глаза.

— Что — нет?

— Не звони. Не приходи. Не делай вид, что у нас есть «завтра поговорим». Всё уже сказано.

Он усмехнулся одними губами.

— Ты передумаешь.

Я подошла к двери ванной, распахнула её настежь, указывая в коридор.

— Уходи.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Наверное, всё ещё ждал, что я сорвусь в плач, в мольбу, в привычную женскую попытку спасти даже то, что давно сгнило. Но я стояла прямо. Слишком прямо для человека, у которого только что вынули сердце.

Он ушёл в прихожую. Мы слышали, как открывается шкаф, как шуршит ткань, как он достаёт дорожную сумку. Оксана хотела выйти за ним, но я поймала её за запястье и покачала головой.

— Не надо.

— Я ему сейчас такое скажу…

— Не надо. Пусть уходит целым. Мне всё равно.

Но мне не было всё равно. Мне было так больно, что от боли уже делалось тихо.

Через несколько минут он снова появился в коридоре с сумкой в руке. Остановился.

— Юлиана.

Я не ответила.

— Нам всё равно придётся решать вопросы с имуществом, документами, с Дмитрием…

Я подняла голову так резко, что он замолчал.

— Ещё раз назовёшь моего ребёнка этим именем — и я сделаю всё, чтобы ты никогда его не увидел.

Он побледнел.

— Не перегибай.

— А ты уже перегнул так, что назад не выпрямить.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом перевёл взгляд на мой живот. Впервые — осознанно. Не как на проблему. Как на факт.

И в его лице промелькнуло