Плененная Виканом - Каллия Силвер

Они поняли.

Они все поняли.

Смерть Иссшира не дестабилизировала его. Она укрепила его. В старом порядке Викан, потерявший контроль, разбил бы не только себя, но и хрупкое равновесие, связывающее их мир. Но Киракс не потерял контроль. Он действовал с ясностью, решительной силой и несломленным разумом.

Зал едва уловимо изменился, словно сам воздух перекалибровался.

Киракс шагнул вперед, возвышаясь в центре их круга.

— Я заберу владения Иссшира, — объявил он. — Его флоты, его ресурсы, его Бастион. Его Саэлори перейдут под мою защиту. Никто не пострадает из-за его ошибок.

Никто не спорил.

Конечно, нет.

Сейчас он был сильнее их всех — яд мощен, разум обострен, связь завершена. И его победа в битве закрепила это.

Саэрит медленно вдохнула.

— Никто не бросит тебе вызов, Киракс. Не сейчас.

— Еще кое-что, — сказал Киракс, понижая голос. — Мой человек — Морган — не пленница, не наложница и не диковинка. Она — моя половина. Мой якорь. Моя равная.

Возражений не последовало. Больше нет.

Вхалкор первым склонил голову в маске — резко, отрывисто, решительно. Один за другим последовали остальные, каждый склонился в редком жесте почтения. Принятия.

Подчинения.

Поток силы гудел в зале, признавая сдвиг в их иерархии. Истинное разрешение древнего страха.

— Да, Викан, — сказали они вместе; голоса отдались эхом. — Баланс держится.

Киракс впитал эти слова как клятву.

Он действительно держался.

Благодаря ей.

Благодаря им.

Он сошел с постамента; проекции потускнели, свет в зале сменился на более спокойный оттенок. Слабый пульс присутствия Морган снова коснулся края его сознания: ровный, теплый, всегда осознанный.

Он повернулся к выходу.

Их будущее ждало за этой дверью.

И впервые с тех пор, как он родился под истончающейся завесой тумана, путь впереди казался ясным.

Эпилог

Киракс стоял на своем личном балконе, а внизу, тяжело нависая над пологом леса, медленными светящимися потоками двигался туман Виранта. Сквозь разрывы в пелене он видел слабую россыпь огней поселений Саэлори — фонари вдоль дорожек, свечение биореакторов, редкую пульсацию транспорта, скользящего прямо над лесом. Звуки поднимались вверх приглушенными нитями: далекая вода, мягкий перезвон, тихий гул силовых линий щита.

Позади него комната была темной и пустой. Здесь, на самом краю его владений, не было ни слуг, ни стражи, ни масок, кроме его собственной, отложенной в сторону.

Никого, кроме нее.

Морган прислонилась к перилам рядом с ним, завернутая в ткань глубокого зеленого цвета, мягко колышущуюся на прохладном воздухе. Ее волосы развевались на высокогорном ветру, ловя последний след угасающего света. На таком расстоянии от других, когда ветер рассеивал его яд в безвредные струйки, было безопасно находиться без маски. Его лицо было открыто, ночной воздух холодил кожу, которая редко знала это ощущение.

Она повернула голову, изучая его тем проницательным, оценивающим взглядом, который он так жаждал.

— Ты, — сказала она наконец, голос был сухим от веселья, — тот еще смутьян. Кто бы мог подумать?

Он почувствовал, как связь мягко завибрировала от ее юмора еще до того, как ее губы изогнулись в улыбке. Прошел месяц по меркам ее мира с момента полного ритуала сонастройки — с тех пор, как он свободно дышал на нее и жил, чтобы видеть, как ее глаза открываются еще яснее, чем прежде. За это время она скользнула в его мир, словно какая-то часть ее всегда двигалась к нему.

Ее язык Саэлори теперь был плавным, без акцента; связь проделала кропотливую работу, сплетая их языки воедино, пока ей больше не требовался камень-переводчик. Чаще всего она говорила с ним на его родном языке, но сегодня она использовала английский; слова висели в воздухе как напоминание о мире, который она оставила позади.

— Смутьян, — эхом отозвался он, уголок рта приподнялся. — Мои старейшины сказали бы: развратитель старого порядка.

— Они были бы не так уж неправы, — легко сказала она. — Ты потряс всю планетарную иерархию, потому что решил, что хочешь одного человека.

— Одного человека, — согласился он, слова резонировали в его груди. — Правильного.

Она тихо фыркнула и снова посмотрела на туман. Небо было глубокого, насыщенного цвета индиго; облака двигались по нему медленными реками. Где-то далеко внизу скопление огней стало ярче, когда ночь вступила в свои права.

Она изменилась.

Не формой — ее тело оставалось маленьким рядом с его, мягким там, где он был твердым, человеческим там, где он был Саэлори, — но ее ритм был другим, сильнее, сердцебиение ровнее, запах богаче, теперь пронизанный тонкими нотками его яда, их сигнатуры переплелись. Связь гудела постоянным, ровным сцеплением, больше не вспыхивая нестабильностью. Она заземляла его так же надежно, как корни Бастиона удерживали гору.

И с каждым днем она становилась все прекраснее.

Не из-за незначительных физических изменений, вызванных сонастройкой — чуть более острый взгляд, кожа, хранящая слабую внутреннюю жизненную силу, — а из-за того, как она занимала пространство теперь, уверенная в своем месте рядом с ним. Она стояла в зале совета рядом с ним, не дрогнув, смотрела в лицо шести Виканам, способным стирать континенты, и встречала их ясным взглядом и ровным голосом.

Пленница. Выжившая. Избранная. Эта дуга была написана в том, как она держалась сейчас.

Были и трудные дни. Моменты, когда тяжесть того, что она оставила, обрушивалась на нее, когда реальность других звезд, других видов, других войн расшатывала ее самообладание. В такие дни ее темперамент вспыхивал горячо и остро; она мерила шагами его покои, огрызалась на него, ругалась словами из обоих языков, заставляя некоторых его слуг тихо отворачиваться.

Он позволял ей.

Он научился наслаждаться вспышками ее человеческой ярости, тем, как она искрила через связь — ярко, быстро, живо. Это омывало его, как небольшая буря, а затем выгорало в его присутствии, оставляя ее более ясной. Они всегда находили путь обратно к тишине вместе — иногда с помощью рук, иногда слов, иногда простой близости, их дыхание постепенно входило в один ритм.

Теперь, на балконе, та же надежность вибрировала между ними.

— Тебе это слишком нравится, — пробормотала она, словно выхватив мысль из его разума.

— Мне нравишься ты, — поправил он. — Целиком.

— Очевидно, — сказала она, но ирония в ее тоне смягчилась по краям.

Она оперлась предплечьями на перила, растопырив пальцы на прохладном камне, взгляд скользил по окутанному туманом простору. Свет изнутри Бастиона касался ее кожи слабым золотистым отблеском; за ним лес дышал тусклыми синими и фиолетовыми тонами.

— Ты был прав насчет них, — сказала она спустя некоторое время. — Остальных Виканов.

Киракс наклонил голову, наблюдая за тонким движением мышц вдоль ее челюсти, пока она