Монстры вырезают троны - Аделин Хамфрис

— Она не знает, что мы здесь, — сказал я. Хотел верить.

Мороз пробирал до костей, но я уже ничего не чувствовал. Моё тело держалось на остатках наркотиков. Руки дрожали.

Мне нужно было ещё.

Чёрная машина плавно подъехала, урча, как хищник.

— Это она, — сказала Лаура.

Мы окружили её. Водитель вышел, подняв руки.

— Не стреляйте, — сказал он по-русски. — Я только за грузом.

Киран обыскал его. Чисто.

Тот открыл багажник:

— Там.

Я шагнул вперёд.

— Подожди, — схватила меня Лаура.

Но я уже заглянул. Красный огонёк мигнул, и газ зашипел.

— Чёрт! — рявкнул я, но вторую волну выпустили сбоку.

Баллон покатился к ногам Нико. Вспышка белого тумана.

— ДВИГАЙТЕСЬ! — крикнул Киран, кашляя, стреляя вслепую.

Всё закружилось. Я шатался, пытаясь дотянуться до Лауры —

Она уже падала.

И последним, что я увидел, была женщина, выходящая из второй машины.

Блондинка. Дорогая шуба. Холодное лицо.

Валерия.

Она посмотрела на меня, как на подстреленного зверя. Улыбнулась.

— Слишком легко, — прошептала.

И тьма поглотила меня.

ГЛАВА 14

АДЕЛА

Прошла неделя с тех пор, как Уэйлон начал выпускать меня из комнаты чаще. Он называл это наградой — за «хорошее поведение». Я называла это тем, чем оно было: стратегической покорностью. Я улыбалась, когда он ждал этого. Благодарила, когда приносил еду. Позволяла ему делать невыразимые вещи и шептала в простыни слова благодарности после. Каждый такой акт был лезвием в горле, но я проглатывала его голосом — сладким, с надломом, который он обожал.

Потому что мне это было нужно.

Мне нужна была свобода передвижения. Возможность наблюдать. Планировать. Охранники всё ещё смотрели на меня, как на львицу в клетке, готовую перегрызть им глотку, стоит лишь отвернуться на секунду. Они не ошибались. Я бы перегрызла. Стоило только дать шанс.

А сегодня у меня был больше, чем шанс.

Олеся пришла после полудня с чистыми полотенцами и подносом — черствый хлеб, жареное мясо и какое-то неузнаваемое рагу. Глаз она не поднимала — охранники стояли в коридоре. Но полотенце уронила слишком уж театрально. Оно упало у комода.

Один из охранников шагнул вперёд, чтобы поднять.

— Ой, — пробормотала она, метнув на меня быстрый взгляд, который я едва успела уловить. — Неловкая сегодня.

Он вздохнул и присел, подбирая ткань. Всего три секунды невнимательности.

Я двинулась.

Моя рука скользнула под край ящика стола — того самого, что я заметила ещё несколько дней назад. Треснувший, расшатанный, с щелью в задней стенке. Тогда я увидела там что-то. И сегодня оно всё ещё было на месте.

Перьевая ручка. Острый, погнутый наконечник, треснувший корпус. Писать ей было вряд ли удобно. Но колоть — идеально.

Я схватила её, спрятала в рукав кардигана. Сердце колотилось, но лицо оставалось безмятежным. Повернулась, подняла стакан и медленно сделала глоток. А внутри кровь кипела, пульс звенел, как пожарная сирена.

Олеся закончила уборку, сладко поблагодарила охранников и вышла. Но я успела заметить, как угол её губ дрогнул в почти незаметной улыбке.

И вот так у меня оказалось оружие.

Позже ночью, когда имение стихло и только жужжание камер в коридоре нарушало тишину, я просунула пальцы под матрас и спрятала ручку. Сердце бухало в уши.

Её никто не найдёт.

Я легла на спину. Пот прилипал к тонкой майке, рёбра выпирали острее, чем прежде. Тело болело всё время — мышцы жрали сами себя. Ела я по пару кусочков — всё это мясо в мерзком соусе выворачивало желудок. Если я выберусь отсюда живой, никогда больше не притронусь к спагетти. Всё, что похоже на лапшу, будет тошнить.

Я следила за тем, чтобы ворочаться достаточно громко, чтобы охранники слышали. Иногда всхлипывала. Иногда просыпалась с криком. Но всегда звала его имя.

— Рэйф… — стонала я в темноте, свернувшись клубком. — Пожалуйста… Рэйф…

Если Уэйлон смотрел, он видел женщину, сломанную воспоминаниями. Узницу, которую мучили кошмары, звавшую того, кто не придёт.

А на самом деле?

Я репетировала спектакль. Спина болела, рёбра синели, мышцы тряслись от голода, порезы на запястьях пульсировали. Но я не была сломлена.

Я плакала ровно столько, сколько нужно. Шептала во сне. Иногда правда снился Рэйф, и я вздрагивала, просыпаясь.

Это держало Уэйлона в напряжении.

Если я думала о Рэйфе — значит, он не победил. А если я страдала из-за его отсутствия — это подпитывало его больную жажду власти. Любой вариант был мне на руку.

Я видела, как в его глазах что-то менялось каждый раз, когда он заходил. Смотрел дольше. Задерживался, будто проверял, насколько я «сломана». Я позволяла ему верить.

Сегодня я смотрела в потолок, ожидая утра. Мокрая майка липла к телу. Я давно не спала по-настоящему, но научилась притворяться.

Я повернулась на бок, приоткрыла глаза, будто выныривая из кошмара. Голос задрожал как надо.

— Рэйф… — простонала я.

Дверь распахнулась так, что рама задрожала. Я тут же закрыла глаза. Тяжёлые шаги, прерывистое дыхание. Матрас прогнулся под его весом.

— Ты правда думаешь, что он придёт за тобой? — прошипел Уэйлон, встряхивая меня. — Проснись, детка. Проснись! Он не придёт. Никогда!

Я медленно моргнула, будто вырываясь из сна. — У… Уэйлон?

В его взгляде — холодная пустота, похожая на маску. Он прижал губы к моим — наказание, жестокая метка, будто поцелуем он мог стереть имя, которое я произнесла.

Я позволила.

Ответила мягко, осторожно. Вцепилась в его плечи. Пусть думает.

— Ты теперь принадлежишь мне, — выдохнул он. — Ты моя игрушка.

Он не видел огня в моих глазах. Не понимал, что каждый стон — рассчитан. Каждая дрожь — спектакль. Что я запоминала всё: слабости, привычки, срывы.

Он верил, что я рушусь. А я никогда не была сосредоточеннее.

Он взял, что хотел. А я взяла своё. Когда он рухнул рядом, пробормотав, что я «наконец учусь», я осталась лежать с открытыми глазами.

И прошептала в темноту:

— Ты никогда меня не сломаешь, ублюдок.

Гром глухо катился за окнами. Уэйлон спал с открытыми шторами — любил смотреть на свои владения, будто он тут царь. Тошно.

Он ещё не уснул.

Рука лежала у меня на талии. Его пальцы лениво скользили по боку — не больно, легко.

Я повернулась. — Ты всегда так спишь? — спросила я тихо, будто сонно. — Обнимая, словно боишься, что сбегу?

Он усмехнулся, но напрягся. — Ты никуда не денешься.

— Я не это спросила.

Он приподнялся на локте. — Допрос?

— Просто разговор, — пробормотала я, рисуя