Ретрит - Елена Владимировна Добрынина

Она так де стояла в полутьме комнаты, а он держал её в своих руках и касался невинных девичьих губ. Почему невинных, противилось сознание. Но Мари уже унесло вихрем ощущений, знакомых каждому мужчине, каждой женщине с первобытных времён.

Последнее, что запомнила Мари, что Арсеньев поднял её на руки и унёс в комнату. А далее всё слилось в один бесконечно долгий, упоительный поцелуй. И то, что с первобытных времён после этого поцелуя следует, связывая невидимыми, но столь ощутимыми нитями.

Глава 35

Не браслет, а четки

Вечерний ливень принёс с собой ощущение сырости и в комнате разом стало свежо. Отопительный сезон еще не начался, а потому в квартире было зябко. Однако здесь, в кольце из мужских рук, ей было тепло, жарко даже. Словно не в постели они сейчас лежали, а в жерле могучего вулкана.

— Откуда у тебя этот браслет из лавы? — Вдруг вспомнила Мари о том, что где-то в прихожей на полу так и остался лежать недавний подарок Арсеньева.

— Купил в одной лавке в Помпеях, — в полусне пояснил Дмитрий.

Он подцепил локон каштановых волос Мари и, осторожно накрутив тот на указательный палец, поиграл им. — Продавец утверждал, что он старинный и что изначально и вовсе был не украшением, а четками. Да только крестик где-то потерялся.

Внутри Мари все сжалось в липкий комок. Значит, это не браслет, а чётки? Девушка приподнялась, усаживаясь на постели. Одеяло, в которое, как в кокон, она была завернута заботливым Арсеньевым, сползло с плеч. Сразу же стало зябко.

— Всё в порядке, Мари? — Спросил Дмитрий. Голос его, до того ленивый, будто сонный, стал вдруг внимательным.

— Да, просто… — Мари пыталась переварить информацию. — Мне кажется, я видела его когда-то.

Снова вспомнился сон, видение, когда в промерзшем насквозь костеле, она молилась на коленях на обжигающе холодном мраморном полу с четками в руках.

— Видела браслет? — Спросил Арсеньев.

— Ну да, только это все очень странно. Как будто я и правда знала, что это — не браслет, что в нем не хватает креста. Мне это приснилось недавно.

— Да? — В голосе мужчины вспыхнула заинтересованность. — Что же там было еще?

— Это какие-то обрывки, я не могу понять, что это за сны. Но представляешь, мне снишься ты! — Мари наконец отделалась от липкого, неприятного чувства. Ей ведь и правда, являлся в этих сновидениях Дмитрий. Она обернулась и посмотрела на него.

— Надеюсь, не в роли злодея? — Усмехнулся Арсеньев.

— Нет. — Поспешно ответила девушка и отчего-то смутилась. Не говорить же ему, что в ее снах он — объект воздыхания Мари, что там она влюблена в него без памяти.

— Это радует. — Задумчиво сказал Дмитрий и ласково потянул ее к себе. — Иди ко мне, иначе застудишься.

Обнял, укутал теплым одеялом. И Мари снова стало так спокойно на душе, так хорошо, как никогда ранее не бывало.

— Если увидишь еще сон со мной, расскажи, о чем он был. Хорошо? — Неожиданно попросил Арсеньев.

И Мари кивнула, обещая.

* * *

Туман стелился над белым настом, укрывая все вокруг густой пеленой. Ноги, обутые в коротенькие ботиночки, вязли, снег сыпался в обувь, забирался под длинную юбку теплого, из шерстяной фланели платья. Ноги промокли насквозь, и теперь, с каждой минутой стыли все более, угрожая возможной лихорадкой. Но то — все равно, думала она. Ей теперь все — одно, столь чудовищной была реальность этого утра.

Страх, неконтролируемый, неописуемый поселился осязаемым клубком внутри, сжал ее душу цепкими когтистыми лапами, не давая вдохнуть даже глотка морозного воздуха.

Полчаса назад возница остановил старенькую крытую карету, запряженную двойкой захудалых лошаденок на опушке реденького, низкорослого леса неподалеку от Строгановской дачи. Мари, обезумевшая, не соображавшая толком, отпустила его, высыпав в мозолистую ладонь горсть монет, не пересчитывая, — все, что было у нее из редких карманных денег, что матушка выделяла «на булавки». О том, как будет добираться домой, девушка не думала — целью ее стало успеть. Не дать случиться ужасному, тому, чему виною была только она — и в глазах людей, и, что самое страшное, по мнению Мити.

Она пробиралась сквозь опушку, торопясь, но ноги плохо слушались — то ли от глубокого, непролазного снега, то ли от испытуемого ужаса. Только бы поспеть! Только бы не дать случиться непоправимому!

Туман, стелившийся вдоль речки по снежному насту, чуть отступил — Мари уже достаточно удалилась и от Черной речки, и от дач, углубившись в лесок. И она разглядела, наконец, в отдалении несколько мужских фигур. Мари рванулась туда, выглядывая единственного, ради кого, нарушая все мыслимые правила приличия, дрожа от холода и страха, примчалась сюда ранним зимним утром.

Фигуры расступились, стали расходиться и это означало только одно — началось! Мари остановилась, вглядываясь в людей, определяя, где же он? Меж тем, по двум сторонам от двух дуэлянтов стояли пары мужчин, по всему — секунданты. Двое же в центре шли, считая шаги, сближаясь, к барьеру — ящику из-под дуэльных пистолетов, брошенному где-то посередине между ними прямо на снег. Шаг, другой, третий… Один из соперников опускает пистоль, целясь в землю. Раздается пронзительный выстрел. А следом за ним другой. Вороны — бесстрастные свидетели ужасающей трагедии взмывают с деревьев, кружат в сероватом предрассветном небе, каркают, оповещая мир о безумстве только что свершившемся.

Мари опускает голову, переводя взгляд с птиц и с надеждой пытаясь разглядеть мужчин, но стоит у барьера только один и дым валит из его пистолета, поднимаясь тонкой, острой струйкой в небеса. Второй человек лежит и даже отсюда, издали Мари видит, как на белом снегу под мундиром темно-зеленого сукна расплывается кроваво-красное пятно.

Мари столбенеет в немом ужасе. Крик застревает в ее горле, не успев вырваться, и она медленно опускается на колени, не заботясь теперь о том, что простынет.

Слишком поздно!

К упавшему бросаются друзья, но Мари уже ясно — трагедия свершилась. Она не успела, не спасла! Она во всем виновата, только она! И от этого осознания она ревет как раненная волчица, но вой этот выходит утробным, скорее стоном, чем криком. Ее не слышат, не видят, занятые лишь последствиями дуэли.

«Это я виновата! Только я!» — Бьется в висках единственная мысль.

А вокруг вдруг становится темно и мертвенно тихо, будто и не было никогда ни этих встревоженных птиц, кружащих над поляной, ни вмиг убитых горем мужчин, ни окропленного кровью алого снега. Тьма укутывает ее, убаюкивает, унося из реальности, освобождая от душераздирающей боли — той, что