Бывший муж. Чужая кровь - Лила Каттен

комнате, что слишком близко, я все равно умудряюсь взять себя в руки и убрать ладони с головы. Затем открываю глаза и тут же сталкиваюсь с его внимательным, обеспокоенным взглядом.

– Василиса, – выдыхает он. – Пожалуйста, прости. Он ни о чем не знает, поэтому…

– Я испугалась, – первое, что выдаю я.

– Прости. Он… просто дурак.

– Почему он не знает? – спрашиваю, оставшись на полу в той же позе.

Елисей поджимает губы и… удивляет меня тем, что ложится в такую же позу напротив меня, сохраняя расстояние не меньше метра между нами.

– Я никому не говорил о том, что подозревал нечто подобное. Узнав сейчас наверняка, не планирую говорить никому.

– И кто я в его понимании?

Мне не очень интересно, что думает обо мне Святослав или кто-либо живущий в этом мире, кроме моей дочери. Просто разговор отвлекает. Я чувствую, как мой пульс приходит в норму и замедляется дыхание.

– Все в порядке. Скажи, – уверяю его, потому что вижу его смятение насчет правды.

– Он уверен, что ты просто бросила меня. Что у тебя возможно есть другой муж. Что ребенок от этого «другого».

Я делаю глубокий вдох, до покалывания в легких, и, ощутив головокружение, выдыхаю.

– Ты же знаешь, его любовь к драмам и все такое.

– В чем-то он прав, не так ли?

– Ни в чем. Ни единой мысли в его голове нет правдивой.

– Я ушла, потому что случился тот самый «другой». И у меня есть дочь.

Елисей ложится на спину, резко шипит, поворачивает набок голову и закрывает глаза.

– Не останавливай меня, Василиса. У тебя не получится сделать это.

Я тоже ложусь на спину, потому что тело перестало быть словно стянутым проволокой.

– Но я должна.

– Нет. Ничего ты не должна. Ничего и никому.

Теперь, когда я пришла в себя, я поднимаюсь и отхожу к окну. Елисей же отходит к кровати и садится на угол.

– Этот человек получил свое.

– Если он сидит за решеткой, то это еще не значит, что он «получил свое». Этого недостаточно.

– Он не сидит в тюрьме, Елисей.

На мои слова он реагирует молчанием. Словно обдумывает их смысл.

– То есть… – замолкает. Хмурится.

– Не проси произносить мне это вслух, – встаю спиной к нему и перевожу дыхание. – Оставь свои поиски, Елисей. Хватит. Здесь ты больше ничего не найдешь. Поезжай домой и оставь все в прошлом.

– Василиса, я признаюсь честно, что искал тебя, чтобы у нас состоялся тот самый последний диалог. Все понять, расставить точки над «i». Ведь когда мне сказали, что ты подаешь на развод, я задавался кучей вопросов и только. Но дело было не только в вопросах. Мы должны во всем разобраться. Теперь так точно.

Резко обернувшись, смотрю на него почти со злостью. Я не понимаю, почему он настаивает. Я ведь уже все объяснила, тут даже для вопросов места попросту не осталось. Все слишком ясно для понимания.

– Больше не в чем разбираться, Елисей. Мы развелись. Мы пошли своими дорогами. Я не виню тебя ни в чем. Больше всего мне хочется оставить в прошлом все. Абсолютно все. У меня есть дочь, которой я отдаю себя всецело.

– Но она может быть и моей дочерью.

– Почему ты не понимаешь?

– Потому что я не хочу верить в иное, – повышает он голос. – Ты вбила себе в голову эту правду. Но ты не проверяла ее. А теперь даже не даешь разобраться, когда я здесь.

– Я не хочу в этом разбираться, – мои глаза становятся влажными, а губы начинают трястись.

– Потому что не допускаешь иного?

– Потому что боюсь допустить иное. Ты не знаешь цену моей любви к Анне, – слезы начинают литься из глаз. – Я хотела избавиться от нее. Мне даже сделали аборт. Но детей было двое. Ее просто не заметили, – голос становится сиплым от сжимающего горло кома. – И теперь я убиваю в себе ежедневно мысль о том, что она – ребенок подонка, который отнял у меня нормальную жизнь. Убиваю, чтобы не увидеть в ее прекрасном лице свои страхи. Потому что они поставят под сомнение любовь к моему ребенку.

На этом я срываюсь с места и ухожу из палаты. Он меня не останавливает, за что я очень благодарна Елисею.

Глава 25

Елисей

Звук шагов давно не звенит в ушах, воздух больше не пахнет ей.

После нее остается лишь тишина. Без нее всегда слишком тихо, безжизненно, ровно.

Я встаю на то место, где мгновение назад была Василиса, и повторяю ее позу. Касаюсь подоконника в тех же местах, чуть склонившись и замираю. Дышу, думаю о том, что сейчас случилось. О словах, что были сказаны, и о тех, что остались висеть словно дамоклов меч. Шесть лет я жду, когда проклятый меч опустится, но он все еще там.

С чего мне начать?

Возмездия больше ждать нет смысла. Очевидно, отец Василисы все решил. Но это я должен был сделать.

«Ты даже не должен был этого допускать», – словно насмешкой отвечает голос разума. Невзначай напоминает, и протест исчезает, словно не было.

Я виноват. Виноват, и это не изменить.

Так что мне делать?

Точнее, чего я хочу? Чего я хочу не для себя, а для нее? Это главное. Хочу, чтобы она улыбалась, смеялась не только для дочери, а чтобы она делала это постоянно, не закрываясь. Это вообще возможно?

Увидит она после всего, что произошло тогда, во мне опору и защиту?

– Черта с два, Елисей, – бормочу и склоняюсь к окну еще ближе, наплевав на пульсацию в затылке.

Дверь позади скрипнула достаточно громко, чтобы ее услышать даже сквозь шум, нарастающий в моей голове.

– Ты как? – спрашивает друг, которому хочется заехать в лицо.

Я разворачиваюсь злой и готовый нанести удар, но, видя его лицо, останавливаюсь.

Он полон вины и словно напуган.

– Клянусь, я не хотел этого, – начинает он, отводя взгляд. – Я встретил Василису в коридоре и извинился.

Кивнув, я облокачиваюсь на окно и скрещиваю руки на груди.

Свят не торопится заводить разговор или задавать вполне ожидаемые вопросы.

Он поощряет тишину. Дает время привыкнуть к ней.

– Я правильно понял ее страх? – наконец произносит он.

– Той ночью, когда я оставил ее на дороге, она не уехала на такси…

– Твою ж… мать, – ругает он полушепотом и отходит в противоположную от меня сторону стены. Повторяет мою позу и ждет.

– Такси уехало пустым, потому что какой-то ублюдок затащил ее в типографию и изнасиловал.

– Черт возьми. Я даже