Бывший муж. Чужая кровь - Лила Каттен

– Цена будет зависеть от самой правды. Я был готов платить все эти годы, даже если эта цена была слишком высока. Я был готов.

– Этому не бывать. Никакого ДНК, ничего. Ты чужой для меня и Ани.

В его глазах мелькает боль, которую он даже не пытается скрыть или приручить.

– Василиса, я не могу быть тебе чужим. Это невозможно. Ты со мной развелась, но все это чушь собачья.

– Возможно, Елисей. В том мире, который я построила для нас с дочкой – ты чужак.

– Нет, – он подходит ближе, и я отшатываюсь инстинктивно. Этого он не понимает. Потому что в прошлом я умирала от расстояния с ним. Я нуждалась в том, чтобы он был ближе, чем это вообще возможно.

Я любила его. Я его очень сильно любила и осознала эту любовь после того, как умерла на бетонном полу, а после пришла в себя.

Я копалась в своей душе долгие годы, но поняла свою любовь к нему. Как и к себе самой.

Мы могли быть счастливы. Родить детей. Построить дом. Мы могли осуществить в прошлом так много всего.

Почувствовав, что из моих глаз вот-вот польются слезы, я отворачиваюсь и слышу вопрос в спину:

– Что произошло в прошлом, Василиса? Что случилось на той дороге?

– У меня украли прошлую жизнь. Вырвали из нее и бросили в яму.

Глава 22

Елисей

«Она другая» – это одно из тех выводов, что стояли первыми, которые я сделал за пятнадцать минут нахождения с ней рядом.

Отстраненная, раненная и ранимая.

Василиса говорила так, словно ей было все равно, причинят ли ее слова мне боль. Она просто говорила. Отвечала на вопросы… хотя бы частично. И она не щадила.

Заслужил. Не спорю. Но ведь боли от этого не меньше.

В моей памяти сохранился образ другой женщины. С этой Василисой я не был знаком.

Но я не осуждал. В голове была картинка произошедшего в прошлом. Но я бы хотел, чтобы она раскрыла карты… Господи, я хочу, чтобы она знала, что мне жаль. Чтобы она знала – я здесь не для того, чтобы осуждать. Да я бы и не стал этого делать.

Она была моей. В сердце моем и остается. А еще я облажался по-крупному. Но мы должны поговорить.

Замерев за ее спиной, спорю с самим собой, потому что хочу обнять ее сотрясающиеся плечи. Хочу просто обнять, потому что я так сильно по ней скучал.

Шесть лет.

– Василиса… – произношу ее имя очень тихо. Настолько, что и сам с трудом слышу свой голос. Но она вздрагивает. Словно решила, будто я ушел.

Я стою на месте. Решаю, что делать дальше. Обойти и встать лицом к лицу? Оставить ее в покое и прийти в другой раз?

Что мне делать?

Она отвечает на мой вопрос. Ее плечи распрямляются. Дрожь исчезает. Василиса оборачивается, и на ее лице нет ничего. Нет эмоций. Это даже не маска. Не притворство. Все дело в ее глазах. Они пусты.

Она смотрит словно на мой подбородок, но на самом деле ее взгляд пустой.

Становится страшно за нее, хочется встряхнуть, вернуть обратно, потому что кажется, что она попала в прострацию или транс, но ее губы начинают шевелиться. И я слышу историю. Подлинную историю той ночи, которую мы по-своему не можем забыть.

– Когда я попросила остановить машину, ты казался не в себе. Напугал меня. Снаружи было спокойнее, и мы оба были на взводе. Ты ведь помнишь, да? – задавая вопрос, она не смотрит в мои глаза. Даже ее голос бесцветный.

У меня самого ощущение, словно кто-то отключил все цветовые фильтры, оставив только черное и белое.

Внутренности стянуло узлом, когда я попытался ответить на ее вопрос. Вышло только сиплое: «Помню».

Василиса, услышав, кивнула и продолжила.

– Ты уехал. А я вызвала такси. Но чтобы ввести название улицы, пришлось пройти к зданию старой типографии. Там увидела на углу обрывки, но читаемые.

Воздуха стало не хватать, будто у меня началось удушье, а в глазах закололо.

– Время ожидания такси было всего пять минут. Я даже увидела в темноте свет фар. А потом меня схватили и ударили по голове.

Она подняла на меня глаза, и я ощутил удар… в груди. Кто-то пробил грудную клетку.

Теперь она смотрела прямо на меня и даже не моргала.

– Тот мужчина затащил меня в ту самую типографию.

– Нет… – сорвалось с моих губ, и боль, став слишком сильной, заставила согнуться пополам.

«Я там был. Я там был… господи! Прямо там. В ста метах от этого ублюдка, который посмел ее коснуться».

– Он избивал меня, – продолжила Василиса, звуча словно записанный аудиоголос. Я выпрямился, потому что она говорила, а я должен был слушать и слышать, невзирая на то, что испытывал к себе столько же отвращения, сколько к той сволочи. – Насиловал. Затем избивал снова. И снова насиловал. До утра, – к горлу подступила рвота, но я сдерживал ее как мог, как и слезы. – Пока не забрезжил рассвет и я снова не отключилась. Это не было ограблением. Он не забрал телефон, деньги. Драгоценности. Они только и остались на мне, когда я очнулась. Я позвонила Насте и попросила помочь.

Больше я не мог сдерживаться. И потому отвернулся, чтобы попытаться вытереть насухо глаза. Чтобы задать один бесполезный вопрос:

– Почему не мне? Почему… господи, девочка моя. Прости меня, Василиса. Прости…

– Ты не виноват, Елисей.

– Я! Я виноват, боже!

Запустив пальцы в волосы, я сжал их у корней так сильно, что ощутил, как луковицы вырывались одна за другой.

– Как я мог… Я же вернулся. Вернулся туда. Я вернулся.

Начав метаться из стороны в сторону, я посмотрел на Василису.

Все вставало на свои места.

Каждый ее шаг от меня. Каждая минута мучительных поисков все эти шесть лет были ничем в сравнении с тем, что испытала она и что думала обо мне.

– Я вернулся за тобой. И я не спас тебя. Ты права. Во всем. Я, черт подери, тебя подвел.

– Елисей, – холодным голосом, отстраненным, пытается остановить Василиса.

– Я вернулся туда. Увидел проезжающее такси и поехал домой, пока ты была в руках маньяка. Мне даже сказать: «Прости» – стыдно. Я обещал тебя беречь. И я не сделал этого. Так что я понимаю твою ненависть, твое молчание. Понимаю, почему ты не позвонила мне. Почему скрыла дочь. Прости меня, Василиса.

Я захлебывался