Спорим, не отвертишься? - Мари Скай

о ней, — продолжал он, сжимая мои руки. — Потому что мне было стыдно. Потому что воспоминания были слишком болезненными. Потому что я боялся, что ты подумаешь именно то, что подумала: будто я ищу замену, сравниваю. А я не сравнивал. Ни разу за все время, что мы вместе. Ты затмила ее сразу и целиком.

— Тогда почему ты не выбросил эти фото? — спросила я тихо. — Зачем ты их хранил?

— Я не хранил их специально, Алиса! — он развел руками, отпуская меня. — Честное слово, я про них просто забыл. Они лежали в той коробке вместе с детскими рисунками, старыми письмами от родителей, дипломами. Я не выбрасывал коробку, потому что… ну не знаю! Потому что это часть моей жизни, моей истории. Не только с ней, а вообще моей юности. А то, что внутри оказались ее фото… я просто не думал о них. Они не имели для меня значения.

— Глупо, — сказала я, и в моем голосе уже не было прежней стали.

— Глупо, — согласился он. — Очень глупо. Но это правда.

Мы молчали. Я смотрела на него, на его осунувшееся лицо, на раннюю седину в висках, на морщинку между бровей, которая стала глубже за эту ночь. И понимала, что люблю его. Люблю, несмотря на всю эту дурацкую историю.

— Саша, — сказала я наконец. — Ты должен был рассказать мне. С самого начала. Когда понял, что между нами что-то серьезное. Ты должен был сказать: «Слушай, была у меня в юности девушка, на которую ты немного похожа, но это ничего не значит». Я бы поняла.

— Знаю, — он виновато опустил голову. — Я дурак. Трусливый дурак. Прости меня, Алиса.

— Я не знаю, могу ли простить, — честно ответила я. — Мне нужно время.

— Алиса…

— Нет, послушай, — я остановила его жестом. — Ты врал мне. Не словами, но молчанием. Ты скрыл от меня огромный кусок своей жизни, который многое объясняет. Который объясняет, почему ты такой закрытый иногда. Почему ты так боялся серьезных отношений и придумал тот идиотский контракт на три месяца. Потому что она разбила тебе сердце, и ты до сих пор боялся, что это повторится.

Он молчал, только сглотнул.

— И знаешь, что самое обидное? — продолжала я. — Что я могла бы понять. Если бы ты рассказал все сам, я бы обняла тебя и сказала, что я — это я, а не она. А теперь я чувствую себя обманутой. И мне больно.

— Прости, — прошептал он.

В комнате повисла тишина. Тяжелая, вязкая, как патока.

— Я уйду, — тихо сказал Саша, поднимаясь. — Если ты хочешь. Я оставлю тебя в покое, дам тебе время. Сколько нужно. Я просто хотел убедиться, что ты в безопасности.

— Ты этого хочешь? Уйти?

— Нет, — он покачал головой, и в его глазах блеснули слезы. — Я хочу одного: чтобы ты была счастлива. Даже если это счастье будет без меня. Я это заслужил.

Я смотрела на него. На мужчину, которого любила. Который сделал мне больно, но не нарочно, а по глупости и трусости. Который сейчас стоял передо мной, раздавленный, несчастный, с мокрыми глазами, и ждал приговора, как преступник на скамье подсудимых.

— Иди сюда, — сказала я тихо.

Он поднял голову, не веря своим ушам.

— Иди сюда, — повторила я и протянула к нему руки.

Он сделал шаг, потом второй, и оказался рядом. Я взяла его лицо в свои ладони. Щетина кололась, кожа была горячей.

— Я злюсь на тебя, — сказала я, глядя в его глаза. — Очень злюсь.

— Я знаю.

— И мне нужно время, чтобы это переварить. Я не могу сделать вид, что ничего не случилось.

— Я понимаю, — прошептал он, боясь дышать.

— Но уходить я не собираюсь, — закончила я.

В его глазах вспыхнул такой свет, такая надежда, что у меня самой защипало в носу.

— Алиса…

— Тсс, — я приложила палец к его губам. — Я люблю тебя, дурака. Люблю, хоть ты и идиот. И, кажется, уже никуда от этого не денусь. Так что придется тебе теперь терпеть меня всю жизнь.

Он обнял меня так крепко, что я пискнула и чуть не задохнулась. Спрятал лицо у меня на плече и затрясся — то ли от смеха, то ли от плача.

— Спасибо, — шептал он куда-то в воротник моей куртки. — Спасибо, спасибо, спасибо. Я люблю тебя. Больше жизни. Прости меня.

— Заткнись уже, — улыбнулась я сквозь слезы, гладя его по голове. — И запомни: никогда больше не смей от меня ничего скрывать. Слышишь? Ни-че-го. Если у тебя была хоть одна бывшая, хоть сто бывших, если у тебя есть тайны, страхи, проблемы — ты мне рассказываешь. Понял?

— Понял, — донеслось глухо из моего плеча.

— А теперь вези меня домой, — я отстранилась и вытерла мокрые щеки. — Я замерзла, хочу есть, хочу в душ и спать сутки.

— Хорошо, — он улыбнулся такой счастливой, немного растерянной улыбкой, что у меня отлегло от сердца. — Всё, что скажешь. Хоть на край света.

Мы вышли в коридор. Хозяйка, увидев нас, просияла. Она стояла за стойкой с чашкой чая и смотрела на нас с материнской теплотой.

— Помирились? — спросила она, хотя ответ был очевиден.

— Помирились, — ответил Саша, беря меня за руку.

— Молодцы. А то я уж думала, старая, вмешиваться, — она подмигнула. — Живите долго и счастливо, детки. И ссорьтесь реже.

— Постараемся, — пообещала я.

Саша расплатился за номер, добавив от себя щедрые чаевые, и мы вышли на улицу. Морозный воздух обжег лицо, но теперь это было даже приятно. Мы сели в машину, он прогрел двигатель, заботливо укутал меня пледом, который нашелся на заднем сиденье, и мы поехали домой.

Я смотрела в окно на проплывающие мимо заснеженные поля, на редкие машины, на просыпающийся зимний день. Саша держал меня за руку, иногда подносил мои пальцы к губам и целовал. В машине играла тихая музыка, и пахло кофе из термоса.

Дома нас ждала разбросанная коробка, но это было уже неважно. Мы соберем ее вместе. И maybe, когда-нибудь, когда боль совсем утихнет, мы сможем поговорить о Лене спокойно. А пока — мы просто ехали домой. Вдвоем.

Глава 24

Новая возможность

Когда за мной захлопнулась дверь квартиры, я наконец-то выдохнула. Здесь пахло Сашей, деревом и уютом. Здесь было тепло. Я скинула пуховик прямо в прихожей, не в силах больше держать себя в руках. Из кухни доносился умопомрачительный запах чеснока, сливок и креветок, шипело масло на сковороде.

Я заперлась в ванной и встала под горячие струи. Вода обжигала кожу, смывая с лица дорожки от слез