Брошенная снежная королева дракона - Юлий Люцифер

сердечного контура носительницы ледяной линии

после утраты младшего кровного якоря.

Мир на секунду качнулся.

Младшего кровного якоря.

Не «ребенка».

Не «дочери».

Даже не «наследницы».

Так пишут люди, которые уже превратили живое горе в ритуальную проблему.

Я листнула дальше.

Строки были ровные, сухие, отвратительно деловые.

После исчезновения объекта Лиора отмечены:

резкое расслоение магического ядра носительницы;

самопроизвольные выбросы холода;

нарушение связности памяти;

угроза необратимого разрыва сердечного контура;

снижение управляемости дворцового отклика.

Я вцепилась в край бумаги сильнее.

— Читай дальше, — сказал дракон очень тихо.

Я подняла глаза.

— Это приказ?

— Нет.

Просьба.

Какая редкость.

Я опустила взгляд обратно.

Во избежание полной утраты носительницы и неконтролируемой передачи отклика на северный дворец

принято решение о наложении ограничивающей печати снежной крови

с переносом части сердечного узла в корону рода.

Часть сердечного узла.

В корону.

Вот почему она болела.

Вот почему кровь тянулась к груди.

Вот почему зеркало писало «сердце».

Я листнула еще.

Условие наложения: добровольное согласие либо подтверждение супругом при угрозе гибели носительницы и дестабилизации северного трона.

Я медленно подняла голову.

Он стоял очень неподвижно.

Слишком неподвижно.

— Подтверждение супругом, — произнесла я тихо. — Значит, ты не просто «был рядом».

Ты подписал.

Тишина стала такой плотной, что в ней можно было задохнуться.

Морвейн опустила глаза.

Торвальд, кажется, впервые за все время тоже отвернулся.

Никто не хотел быть между нами в эту секунду.

— Да, — сказал он.

Одно короткое слово.

Без оправдания.

Без попытки смягчить.

И от этого еще хуже.

У меня внутри поднялась ярость — быстрая, ледяная, почти ослепляющая.

— Ты дал согласие запечатать ее сердце, — произнесла я. — После того, как у нее исчез ребенок.

После того, как она начала распадаться от горя.

Ты подписал.

— Я выбрал между ее смертью и этим.

— Нет. — Я шагнула к нему. — Ты выбрал между тем, что не мог вынести, и тем, с чем мог жить.

Не ври хотя бы сейчас.

Что-то в его лице дернулось.

Так резко, что стало ясно: попала.

— Думаешь, я не знаю цену этого выбора? — спросил он глухо.

— Думаю, ты слишком давно привык считать, что знание цены тебя оправдывает.

Он хотел ответить.

Не успел.

Потому что следующий лист сам выскользнул из папки и упал на пол.

Белый.

Тонкий.

С личной пометкой на полях.

Я наклонилась быстрее всех и подняла.

Почерк был другой. Неровный, торопливый, будто писал человек, у которого дрожала рука.

Я узнала его сразу, хотя никогда не видела.

Ее.

Снежной королевы.

Если вы все-таки сделаете это, оставьте мне хотя бы имя.

Я уже почти не слышу Лиору по ночам.

Если я забуду и ее, значит, вы убьете не только меня.

У меня перехватило дыхание.

Я перечитала.

Потом еще раз.

И будто под этими чернилами услышала живой голос — тихий, сорванный, отчаянно цепляющийся хотя бы за имя дочери.

— Черт, — выдохнула Морвейн почти беззвучно.

Да.

Именно.

Я смотрела на лист и чувствовала, как в груди что-то рвется уже не от чужой боли, а от собственного участия. Неважно, что я не была этой женщиной тогда. Неважно, что в моем теле сейчас другая память и другая воля.

Ее крик уже жил во мне.

А значит, это стало и моим делом тоже.

И тогда пришел удар.

Не извне.

Изнутри.

Память.

Коридор.

Темный.

Не этот, не бельевой.

Шире, выше, с окнами в метель.

Я бегу.

Нет — она бежит.

Я в ее теле.

Сердце рвет грудь.

Дышать больно.

Корона тяжелая, как кандалы.

В руках — детская шерстяная лента.

Белая.

С крошечной снежной лилией на конце.

— Лиора! — голос срывается. — Лиора!

Никто не отвечает.

Только метель воет за окнами.

Впереди — мужская фигура.

Он.

Дракон.

Оборачивается слишком поздно.

Всегда слишком поздно.

— Нашли? — спрашивает она, хватая его за рукав.

Молчание.

— Нашли?!

— Нет.

Этим «нет» можно было убить на месте.

Она шатается, но не падает.

Вцепляется ему в грудь обеими руками.

— Они унесли ее, — шепчет она. — Я знаю. Я чувствую. Она жива.

Не смей говорить, что нет.

Не смей.

— Мы прочесали северный склон, озеро, башни, нижние переходы…

— Значит, плохо прочесали!

Она бьет его кулаком в грудь.

Раз.

Другой.

Бессильно.

Яростно.

— Это твой дворец! — кричит она. — Твои люди! Твои стены!

Как можно потерять ребенка в собственном доме?!

И вот тут его лицо становится страшным.

Не злым.

Сломанным.

Потому что он задает себе тот же вопрос.

И не знает ответа.

Потом — другая вспышка.

Комната.

Темная.

Он держит ее за плечи, а она уже почти не стоит.

— Ты не спала трое суток.

— Мне не нужен сон! Мне нужна дочь!

— Ты разорвешь себя.

— Лучше так, чем сидеть и ждать, пока вы принесете мне очередное «нет»!

Рывок.

Боль под ребрами.

Холод рвется изнутри наружу.

Стекло на окне покрывается инеем мгновенно.

Свечи гаснут.

Он хватает ее крепче.

Почти прижимает к себе.

— Послушай меня.

— Ненавижу тебя.

— Знаю.

— Ненавижу твой север.

Твои стены.

Твое молчание.

— Знаю.

— Тогда найди ее!

Крик.

Белый.

Беззвучный.

И потом — третья вспышка.

Каменная комната.

Папки.

Печати.

Женщина с ледяными глазами.

Мужчина в мантии.

И она, сидящая в кресле, слишком бледная, слишком тихая.

— Согласитесь, ваше величество, — говорит мужчина. — Иначе утратите не только память, но и саму способность удерживать отклик.

— Мне все равно.

— Нам — нет, — отвечает женщина.

И вот тогда она поднимает голову.

Смотрит прямо на дракона.

Тот стоит у двери, будто хотел выйти, но не ушел.

— Скажи им правду, — просит она.

— Что?

— Что если я забуду Лиору, я уже не вернусь.

Скажи