Брошенная снежная королева дракона - Юлий Люцифер

class="p1">Башня отозвалась.

Стены открываются.

Корона больше не просто держит вас в рамках — она начинает пропускать обратную волну от дворца.

— Кто “они”? — спросил дракон резко.

Астрид даже не повернула к нему головы.

— Те, кто не хочет, чтобы в королеве вернулась целостность.

Если сердечный контур снова сомкнется без их контроля, старая схема развалится.

Тогда вы перестанете быть управляемой слабостью и станете тем, чего здесь давно не было.

— И чем же? — спросила я.

На секунду в ее глазах появилось что-то странное.

Не страх.

Память.

— Хозяйкой льда.

Тишина стала плотнее.

Даже Торвальд, который до сих пор держался как скала, на этом слове чуть изменился в лице. Морвейн опустила взгляд на папку в своих руках так, будто сверяла сказанное с тем, чего еще не успела прочитать.

Дракон наконец заговорил:

— Это невозможно. Линия давно нестабильна.

— Была, — ответила Астрид. — Пока ее держали только короной.

Теперь дворец сам начал поднимать отклик.

Я посмотрела на стену ниши.

Лед внутри нее едва заметно мерцал.

Как живой.

Вспомнились зеркало, стрелка на витраже, открывающиеся тайники, шепот в стекле.

Не галлюцинации.

Не болезнь.

Отклик.

— И что они сделают? — спросила я. — Если захотят ударить по телу?

— Попробуют сорвать смыкание контура.

Через кровь.

Через сердце.

Через резкий выброс холода или, наоборот, перегрев узла.

Внешне это будет выглядеть как приступ.

Возможно — последний.

Морвейн коротко выдохнула.

— То есть убийство под видом магической нестабильности.

— Да, — сказала Астрид.

Я медленно перевела взгляд на дракона.

— И сколько раз раньше вы уже называли это просто “приступом”?

Он выдержал мой взгляд.

Но в лице у него появилось то выражение, которое я уже начала узнавать слишком хорошо: тяжелое, злое на самого себя понимание.

— Не все, — сказал он. — Но теперь я вижу достаточно.

— Поздравляю.

Он не ответил.

Астрид подошла еще на шаг и указала на листы в папке.

— Дальше должны быть схемы отклика и записи об аварийной стабилизации.

Есть?

Морвейн молча протянула ей один лист.

Астрид быстро пробежала глазами, нахмурилась сильнее.

— Плохо.

Очень плохо.

— Что именно? — спросила я.

— Здесь указано, что в случае естественного возврата памяти контур может попытаться вернуть потерянную связь не только с короной, но и с младшим якорем.

— С Лиорой? — спросила я.

— Да.

Сердце на секунду будто остановилось.

— Но она…

Я не договорила.

Жива?

Мертва?

Унесена?

Пропала?

Никто из нас до сих пор не знал.

Астрид сказала то, чего я одновременно боялась и ждала:

— Если Лиора действительно умерла, отклик рано или поздно должен был окончательно схлопнуться.

Но раз ваш контур до сих пор рвется именно в сторону ребенка, а не пустоты, значит, связь не оборвана до конца.

Дракон резко вскинул голову.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что либо девочка жива, либо в момент исчезновения сработал неестественный перенос.

И в обоих случаях старую печать больше нельзя считать стабильной.

Торвальд тихо выругался.

На этот раз уже вполне отчетливо.

Я стояла неподвижно, чувствуя, как под ребрами нарастает странная дрожь.

Не боль.

Не надежда даже.

Нечто хуже.

Возможность.

Живой ребенок — это не только чудо.

Это еще и причина, по которой все были готовы так яростно стирать память о ней.

Потому что если Лиора жива, то вся история последних лет превращается не в трагедию, а в преступление.

— Почему ты не сказала этого раньше? — спросил дракон.

Астрид впервые повернула к нему голову.

Медленно.

Холодно.

— Потому что раньше вы предпочитали слышать только то, с чем могли жить.

Он шагнул к ней.

Их разделяло всего ничего.

— Не играй со мной.

— Вы уже проиграли момент, когда можно было требовать от меня покорности.

Я подняла руку.

— Хватит.

Оба замолчали.

Очень правильно.

Потому что сейчас мне было плевать на их старые счеты.

— Что делать? — спросила я. — Конкретно.

Астрид посмотрела на меня внимательнее.

— Есть два пути.

Первый — спрятаться, ослабить отклик, снова дать короне взять все на себя и переждать удар.

Тогда вы останетесь живы, но опять откатитесь назад.

Второй — пройти смыкание сознательно.

— Что это значит?

— Позволить льду пройти не через приступ, а через волю.

Не подавлять ответ дворца.

Принять его.

Если получится — контур перестроится уже под вас, а не под прежнюю поломку.

— А если не получится? — спросила Морвейн.

Астрид не отвела глаз от меня.

— Тогда королева либо замерзнет изнутри, либо сгорит на разрыве узла.

Быстро.

Прекрасно.

Мне всегда нравились варианты без среднего.

Дракон сказал жестко:

— Нет.

Я даже не посмотрела на него.

— Почему нет?

— Потому что это не выбор. Это казнь, красиво названная ритуалом.

— А переждать — что? Возвращение в клетку?

— Это даст время.

— Кому? Мне или тебе?

— Не начинай.

Я повернулась к нему.

— Нет, это ты не начинай говорить со мной так, будто право на окончательное решение снова у тебя.

— Я пытаюсь оставить тебя в живых!

— А я пытаюсь впервые за долгое время жить не наполовину!

Голос сорвался выше, чем я хотела.

И лед в нише тут же отозвался.

По внутренним стенам побежали белые трещины света.

Тонко.

Быстро.

Словно нас услышали.

А потом случилось то, чего никто из нас не ожидал.

Из открытой ниши, из самого холода между полками, поднялся белый туман.

Не пар.

Не пыль.

Что-то плотнее.

Он закрутился в воздухе на уровне груди, собираясь в тонкие человеческие очертания. Одна фигура. Потом вторая. Потом третья — едва намеченная, прозрачная, как дыхание на морозе.

Торвальд резко отступил.

Морвейн не шелохнулась, но пальцы у нее побелели на бумагах.

Дракон сделал движение вперед, заслоняя меня плечом.

Я сама не поняла,