Цветы барбариса - Стелла Майорова

Она улыбалась слишком спокойно, почти по-матерински. В ее глазах не было ни ревности, ни злости, только тихая уверенность. У меня похолодело внутри. Эта женщина пришла не ругаться или выяснять отношения. Зачем тогда?

— Рома никогда не был чистюлей, — сказала она, словно себе. — Зато гаечные ключи в гараже должны висеть в строгом порядке.

Она тепло рассмеялась. А я поежилась.

— Он человек привычки, — она кивнула, намывая пенной губкой тарелки. — Любит, когда все на своих местах. Там, куда тянется рука. Не любит новое. Тебя не любит, — она обернулась и посмотрела на меня. — Ты же не думаешь иначе?

Я вцепилась пальцами в край стола.

— Если хочешь, дождись его, я буду в комнате, — я хотела уйти, но она не дала. Схватила меня за руку.

— Останься, — она притянула меня к себе и внимательно рассматривала мое лицо. — Красивая, очень красивая, — она провела ладонью по моей щеке. А потом она вдруг приблизила свое милое фарфоровое личико.

Я оцепенела. Руки повисли. Я не знала, что нужно делать. Отстраниться? Оттолкнуть? В какой-то момент мне даже показалось, что она обнюхивает меня: ощутила ее дыхание у шеи.

— Ты пахнешь им, — вкрадчивый голос зашуршал у моего уха. — Не подходит совсем, — прошептала она. — Странно видеть чужую женщину в его футболке, — голос был ласковый, но ледяной. — Знаешь, он очень не любит, когда кто-то трогает его вещи, тем более, когда портит…

И в следующий миг я почувствовала давление под ребрами. И странный звук, будто кто-то медленно рвал мокрую ткань.

Тело встряхнуло, как от тока.

Боль пришла не сразу.

Она разворачивалась изнутри. Расползалась от точки удара, как чернила по промокашке.

Странные ощущения. Сначала распирающее тепло, как будто тебе в живот влили кипяток.

Потом давление, которое нарастает с бешеной скоростью. Кажется, под кожей что-то рвется, набухает, давит. Тело будто надувается изнутри, как воздушный шар, готовый лопнуть.

Начинает трясти.

Холодеют пальцы.

Ты не понимаешь, дышишь ли вообще. Воздух будто скомкали. Грудь заклинило.

Я захрипела. Не закричала: не смогла.

И первая мысль была не о смерти. О нем. О том, как он утром целовал мои плечи и называл своей. Я захлебнулась воздухом, понимая, что сейчас все оборвется, даже не успев начаться.

Яна отстранилась и заглянула мне в глаза.

Мягко улыбалась. Почти благоговейно. Ее лицо светилось.

Моя глотка сжалась, как кулак.

Становилось трудно стоять, колени сгибались, спина не держала.

Я вцепилась в ее предплечья. Из глаз пырснули слезы.

Яна не сопротивлялась. Лишь чуть тряхнула плечами — и я сползла вниз, как пустой мешок.

Перед этим она вытащила из меня нож. Ловко. Методично.

Я рухнула на пол.

Больно. Больно. Больно.

Не было центра. Была одна пульсирующая рана, которая будто втягивала меня в себя, как воронка.

Ноги не слушались. В глазах расплывалась кухня. В животе наливалось что-то теплое и липкое. Я поняла, что это кровь.

Я не могла вдохнуть. Била дрожь.

Руки сами потянулись к ране, пальцы были влажные и скользкие.

Потом я не почувствовала рук вовсе. Только пол. Холодный, беспощадный кафель.

Сознание цеплялось за обрывки реальности: звук собственных хрипов, трещина в штукатурке на потолке. Моя кружка с отбитой краской…

Мир сужался. Становился узким, как горлышко бутылки.

— Скорую… вызови, — я захлебывалась воздухом, голоса почти не было. — Звони…

Яна спокойно подошла к раковине, равнодушно переступив через мою ногу.

Я слышала, как она тихо напевала себе под нос веселую незамысловатую детскую песенку. Или даже считалку.

Потом включила воду.

Помыла нож.

Неспеша.

Аккуратно. С моющим средством.

И убрала его в стол к остальным.

Присела на корточки возле меня. Сдвинула прядь с моего лба. А я все думала, какое же хорошенькое у нее лицо с этими веснушками. Почти детское. Невинное.

В груди заклокотало: я поняла, что смеюсь. Сдавленно, хрипло. Слезы покатились по вискам. Я смеялась, она улыбалась надо мной.

Душевная вышла сцена. Если бы не кровь, булькающая в моей глотке.

А потом она села у окна.

И надкусила яблоко.

Откуда здесь яблоки? Все бы отдала за один сочный кусочек. Во рту так горько и сухо.

Я слышала хруст, как будто он был внутри моей головы.

Она жевала медленно.

Поглаживала подол платья.

А я истекала кровью у ее ног.

Эпизод 25. «Черешней скороспелою любовь ее была»

Рома

Я скакал по магазину как придурок. Хотел притащить ей весь мир в пакете из «Перекрестка».

Я чуть к херам не снес тележкой стенд с хлопьями. Поржал и покатился дальше. Круассаны взять? Девчонки ж такое любят? И клубнику. Хотя зимой, мать ее, вся из пластика. Все равно закидываю к остальному. И банку «Нутеллы». Пошло? Да похер.

Застрял в отделе со сладостями, скупая все подряд. Хер знает, что она любит. Господи, поддомкрать меня, пусть ей понравится.

Выскочил с пакетами и вдруг зацепился взглядом за витрину цветочного киоска. Залип.

Желтое пламя листьев билось сквозь стекло. Подошел, рассматривая странный куст в горшке. Такой весь колючий, но яркий. Как будто солнце с шипами.

— Это барбарис, — голос продавца встряхнул меня. Я охренел и уставился на него. — Декоративный сорт. Последний остался. Все на него засматриваются, но брать домой не хотят. Очень стойкий. Если с нежностью ухаживать, цвести будет весной так красиво, — она показала мне в телефоне цветущий куст. Яркие цветы, желтые как то ее платье в моем тазу. Вот же блин. — Любит солнце, но и мороза не боится.

— Барбарис, о, как, — повторил я, будто врезал сам себе по лбу. Словно изнутри выкрикнул ее имя. Продавец рассказывал, а я уже знал: это про нее. Стойкая. Яркая. Кусачая. — Забираю.

— Осторожнее, это он с виду такой безобидный, а так очень колючий.

— Знаю, — хмыкнул я. — Опыт есть.

Вышел с горшком подмышкой, как последний идиот.

И был самым счастливым идиотом на этой планете от одной мысли, что у меня дома теперь есть нежный куст, о котором можно заботиться и надеяться, что от этой заботы к весне среди колючек появятся и цветы.

Дверь я толкнул плечом: руки были заняты пакетами, да и черт с ней, с этой ручкой, все равно заедает. В коридоре пахло кофе… и не распознал сразу, чем еще.

— Варька? — крикнул я, на ходу стягивая ботинки.

Ответа не было. Я прислушался: она напевала что-то поблизости. Улыбнуло.

— «...Красивая и смелая дорогу перешла, — тихий голос. Не ее голос. Улыбка сползла с лица, — черешней скороспелою любовь ее была».

Оборвался — и тишина. Густая, липкая. Странный шорох где-то