Цветы барбариса - Стелла Майорова

— Привет, — хрипло сказала я и моргнула, чтобы не расплакаться. Глупо же: выжила и реву. Поздравьте меня: я истеричная живучая идиотка.

Он поставил дрожащий стакан на тумбочку и подошел ближе. Встал так, будто боялся прикоснуться. Ресницы дернулись. В глазах паника, вина, любовь.

Неуверенно опустился на край кровати. Уткнулся лбом в мою кисть на простыне, неуклюже, неловко. Звучно выдохнул. И замер.

— Прости меня, Варька. Я… я…

Он не знал, за что извиняться первым.

А я не знала, что ответить.

Извиниться тоже? За то, что пришла не вовремя в его жизнь? Не в то время, не к тому мужчине пришла. За то, что полюбила, вот так неосторожно.

Зажмурилась. Потому что все, что рвалось внутри, хотелось выплеснуть на него. И обнять. И ударить. И кричать.

— Я чуть не сдох там, Варь. Просто сдох, если бы…

Он не договорил. Встал. Начал ходить по палате, как зверь в клетке. Его рвало на части. Он выл внутри, и этот вой отдавался во мне.

— Я все думаю: если бы остался… — он запнулся. — Да блядь!

Я смотрела, как он ломается. Как пытается дышать. Как держится из последних сил, чтобы не упасть передо мной.

Я протянула к нему руку.

— Иди сюда, Ромашка.

Он подошел. Медленно. Осторожно. Сел рядом. Уткнулся лицом мне в грудь. Я слышала, как он дышит. Глубоко. Хрипло.

— Прости меня, — сказал он. — Ради бога, прости.

Я гладила его по голове. По этим родным коротким волосам. Теплым, жестким. Вжалась пальцами. Он цеплялся за край моего одеяла, как утопающий.

Потом поднял лицо.

— Хочешь кофе?

— Хочу тебя.

Он замер. Как будто сбросила на него бомбу.

Встал. Я уже хотела спросить: «Ты куда, гребаный болт?..»

Но он просто снял ботинки, молча закинул куртку на стул, и осторожно, боком, сел рядом на кровать. Потом прилег.

На больничную койку. Где катетер, швы, и я сама, полуживая, растрепанная, с белым бинтом поперек живота и синяками под глазами.

— Ты совсем с ума сошел, — прошептала я. — Это не отель, чувак.

Он не ответил. В горькой усмешке только подернулся уголок губ.

Осторожно лежал рядом, почти не касаясь. Я повернулась к нему, хотела чувствовать его рядом. Сложила ладони между нашими телами, привычно согреваясь о него.

Он подтянулся ближе и уткнулся лбом в мой. Нежно.

Как будто это был его способ сказать: «Я здесь. Я с тобой. Все пройдет».

Я закрыла глаза. Мы лежали так, нос к носу.

А потом он обхватил пальцами мой затылок и с чувством притянул к себе мою голову.

— Блядь, Варька, блядь, — он шептал мне в висок, его грудь дрожала. — Твою мать, — он выругался. Его трясло как в ознобе.

Глупо, но, пока прижималась к нему, вдруг подумала: а что, если все сложилось как надо? Что если это моя вынужденная жертва ради нашего будущего? Милая девочка-ветеринар вышла из игры сегодня, она будет за решеткой за то, что сделала со мной. Да и Рома ее никогда не простит. Нельзя простить такое, если любишь. Теперь он отвернется от нее навсегда. И… мы с ним сможем как-то…

Стало страшно даже мечтать. Наверное, это все чертов дурманящий обезбол.

Его пальцы осторожно легли на мой живот чуть ниже шва, едва касаясь. Я вздрогнула. Не от боли. От того, что это он.

И мы лежали так. Не двигаясь.

Он дышал мне в щеку. Я ему в губы.

И вдруг захотелось плакать. Не от боли. От сраной колючей нежности.

Его губы коснулись моего лба. Потом виска.

Он смотрел в мои глаза. Я в его.

— Можно я тебя поцелую? — прошептал он.

— А если нельзя?

Он все равно поцеловал.

Сначала несмело. Потом голодно. Как будто искал в моих губах лекарство от паники, прощение, спасение и снова меня.

Мы лежали обнявшись какое-то время. Он гладил меня по волосам. Пальцы его чуть дрожали. Я ловила его дыхание у своего виска, неровное, встревоженное. Что-то было в нем не так…

Он отстранился и присел, ласково взяв мои руки. Его ладони обжигали. Молчал, будто собирался с мыслями. Когда он на секунду поднял глаза, во мне кольнуло: в его нежности было что-то надломленное, как будто он уже готовился меня потерять.

— Попросить хочу, — прошептал, вцепившись взглядом в белое одеяло на моих коленях. Пауза затянулась, тревожная, колючая. — Не выдавай Янку, — с чувством сжал мои руки и несмело поднял лицо.

Я застыла в его глазах. Как насекомое в капле янтаря.

Три слова.

Всего три.

Почему они ощущаются как предательство?

Рассматривала его кисти. Царапины на костяшках: мои ногти, моя к нему страсть.

Моя любовь.

Тупая. Ненужная ему.

Как и я сама.

Они всегда выбирают их. Всегда возвращаются к ним. Без исключений.

Даже если называют своей. Твоими никогда не будут.

Защекотало где-то в горле. Мир поплыл. Я хотела отнять руки и спрятаться от него навсегда. Но не могла пошевелиться.

— Из-за меня все, я виноват перед ней, — он поморщился.

— Я тоже виновата перед ней? — я смотрела в окно. Мелкие прозрачные снежинки налипали на стекло и таяли, катясь каплями к подоконнику. Я вдруг почувствовала себя одной из них.

— Нет, на мне все, — пауза. — Не вывезет она, понимаешь? — он потер лицо. Выглядел так, будто не спал год.

— Понимаю, — кивнула и потянула побольше воздуха в себя. Как будто в легкие налили свинца.

Слезы не текли.

Глаза были сухие.

Слишком сухие.

— Я должен защитить ее.

— Должен, — снова кивнула. Палата пошатнулась. Внутри разлилась пугающая пустота.

На губах его вкус, от которого хотелось вырвать.

— Варька, — он вздохнул. — Если заявишь на нее… я скажу, что я сделал.

Я подняла на него глаза.

Резко.

Резче, чем хотела.

Как будто меня ударили током.

Температура в палате понизилась вмиг, видимо, потому что у меня руки похолодели. Мурашки пробежали по затылку и вдоль позвоночника.

Может, я королева драмы, но это оказалось больнее, чем нож под ребрами. После него я выжила, а после этого… не уверена.

Я попала в ловушку, которой боялась всю жизнь. Я позволила себе доверять не тому. И он меня разрушил.

Подзывал меня поближе, подкрадывался медленно. Чтобы ударить в упор.

Я врала. Мне врали.

С ним же впервые решилась на искренность.

А он врал.

Как все.

Нежный мальчик ласково выпотрошил меня и оставил подыхать.

Я хотела рассмеяться, клянусь.

От того, как легко купилась на него. Дура. Наивная.

Я хотела плакать.

От того, что никогда не смогу его простить.

— Я